Кровавые воды
Какая плоть самая многочисленная на земле?
Люди.
И появление вида, который питается людьми, было вполне закономерным.
Предки называли их, в мгновение ока заполонивших землю, «манхванами» (десять тысяч бедствий), а простой народ, видя, как они пожирают всё на своём пути, прозвал их «сиккве» (чудовища-людоеды).
— Молодой господин, вам не холодно?
Услышав это, Хоын, смотревший в окно больничной палаты, медленно повернулся. В дверях стоял слуга Догу. Он был настолько огромен, что заслонял собой весь проём. Звание самого крупного мужчины столицы подходило ему как нельзя лучше.
— Да. Всё в порядке.
Ответив в свойственной ему мягкой манере, Хоын снова отвернулся к окну.
Осенний дождь, ливший со вчерашнего вечера, прекратился только к утру, поэтому мир вокруг всё ещё казался серым и пасмурным. Вдобавок ко всему стоял промозглый холод.
Оконное стекло пестрело засохшими следами капель, но передний двор больницы просматривался без труда.
Люди в больничных пижамах, медсёстры, врачи, попадались и школьники в форме, но больше всего было пожилых людей. Хоын задумчиво наблюдал за ними.
— И всё же…
Догу, переминавшийся с ноги на ногу, всё-таки подошёл ближе. Развернув турумаги, перекинутое через руку, он заботливо накинул его Хоыну на плечи.
Хоын лишь слегка улыбнулся, не выказав ни капли раздражения. По правде говоря, он и сам начал ощущать неприятный холод, исходивший от цементных стен.
Он вытащил из-под турумаги волосы, заплетённые в косу с лентой тэнги, и тихо застонал, словно от неудобства. Зрение затуманилось; он крепко зажмурился, а затем снова открыл глаза. Лицо горело. Виной всему была лихорадка.
Эта хворь была одной из самых частых среди его многочисленных недугов, но в этот раз всё протекало несколько иначе.
Он выпил уже не один травяной отвар, но никаких признаков улучшения не наблюдалось. В итоге отец, который из-за постоянной тревоги за сына совсем извёлся, сам привёз его в больницу.
Впрочем, ничего плохого в этом не было. Благодаря поездке появилась возможность хоть раз за долгое время посмотреть на внешний мир.
Хоын теребил грубоватое одеяло на койке и безотрывно смотрел в окно, когда из-за двери послышались шаги. Вошёл врач в белом халате.
Стоило ему появиться, как отец, до этого нервно наворачивавший круги по палате, поспешно бросился навстречу.
— Почему так долго?
— Прошу прощения, господин.
— Обойдёмся без извинений, говори скорее название болезни. Или сразу давай лекарство.
— Дело в том…
Врач в очках, заляпанных отпечатками пальцев, не мог подобрать слов и лишь смотрел на отца. Затем он перевёл взгляд на сидящего на кровати Хоына, потом на стоящего рядом Догу и снова на отца, после чего в замешательстве почесал над бровью. От этого зрелища кожа вокруг глаз отца побледнела и приобрела нездоровый синеватый оттенок.
— В чём дело? Серьёзная болезнь?
— Нет, это не болезнь.
— Не болезнь? Тогда отчего наш Хоын так страдает?
— Да. Это… понимаете… молодой господин Хоын…
— Говори уже.
— Кажется, он стал иином. То, от чего он страдает — это не лихорадка, а боль проявления.
После этих слов тесную одноместную палату заполнила густая тишина. Слышно было лишь пение птиц за окном. Врач, словно ожидавший такой реакции, тяжело вздохнул и снова почесал лоб.
— …Иином? Ты сейчас сказал «иином»? — переспросил отец сдавленным голосом, будто его придавило валуном.
— И-и-ином? Наш молодой господин?
Голос Догу звучал ничуть не лучше. Врач коротко, но энергично кивнул, подтверждая свои слова. От этого резкого кивка у него затряслись щёки.
— …
Отец медленно обернулся к Хоыну. Смертельно бледный лоб, впалые щёки и приоткрытые губы Хоына — казалось, будто в него ударила молния.
Так оно и было на самом деле.
На Хоына обрушилась молния под названием «иин».
Хоын сидел на одном из стульев, выстроенных в ряд в больничном коридоре. Отец ушёл, сказав, что ему нужно поговорить с врачом, а Догу отправился за жаропонижающим. Боль проявления это или нет, но кипящий жар нужно было сбить.
— …
Хоын неподвижно смотрел на противоположную стену. Там висели плакаты: старые, пожелтевшие от времени, и совсем новые.
[Гунсины и иины, отправимся на поле боя, спасём наши емьи!]
[За сообщение о гунсинах и иинах, уклоняющихся от воинской повинности, выплачивается вознаграждение.]
[31-я Церемония Судьбы — найдём пару для гунсинов и иинов. *Явка иинов строго обязательна*]
[Пять правил эвакуации при обнаружении сиккве.]
Гунсин. Иин. Сиккве. Среди всего этого внимание больше всего привлекало, конечно же, слово «иин».
— Иин…
Иин (異人). Иероглиф «и» — иной, другой; «ин» — человек. Этим словом называли людей с необычайными, поразительными талантами, но в буквальном смысле оно означало тех, кто отличается от обычных людей. Хотя, по правде говоря, отличались они не так уж сильно; по-настоящему другими были гунсины.
Гунсин (軍神). Иероглиф «гун» — солдат, войско; «син» — дух или бог, что вместе означало «бог войны». Раньше так называли солдат, совершивших великие подвиги, но сейчас это слово чаще использовалось в прямом смысле: солдаты, подобные божествам.
Воины, которые во много раз сильнее обычных людей, быстрее бегают и почти не получают ран. Поговаривали, что среди них есть даже бессмертные, так что иероглиф «бог» подходил им как нельзя лучше.
Однако и сила гунсинов не была безграничной. Говорили, что, когда они достигали предела, на них обрушивалась расплата за неконтролируемую мощь: сгорающие внутренности, плавящиеся глаза и кровавая рвота.
В такие моменты и нужны были иины. Они не обладали огромной силой, но оставались единственными, кто мог избавить гунсинов от боли. Теми, кто позволял им и дальше оставаться воинами.
Иными словами, они были жизненно необходимы гунсинам.
И именно таким иином стал Хоын.
— Необходимый…
Он не мог в это поверить. Всю жизнь прожил слабым, болезненным и бесполезным человеком, и вдруг — иин. Он задумчиво разглядывал свои бледные ладони, как вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд и повернул голову.
В конце коридора у окна стояли несколько медсестёр. Они курили и искоса поглядывали на Хоына.
— Этот молодой господин снова здесь?
— Сейчас он выглядит получше. В прошлый раз слуга вообще принёс его на спине.
— Надо же, и как это угораздило мужчину уродиться таким слабым?
— Неспроста же он до двадцати лет так и не женился?
— Как бы то ни было, это удивительно. Младший сын семьи господина Чхве — и всё ещё не женат…
Они находились довольно далеко, но, как назло, голоса звучали так отчётливо, будто медсёстры стояли совсем рядом. В пустом коридоре, окружённом бетонными стенами, не было ничего, что могло бы заглушить звук.
Но Хоын отвернулся, ничем не выдав, что услышал их.
— А мне всё равно странно. Лицо-то у него красивое. В таком возрасте носить ленту тэнги… думаете, многим она идёт?
— Что толку от красивого лица, если здоровье ни к чёрту?
— И что с того? Сейчас больных пруд пруди. Все здоровые мужчины с целыми конечностями давно отправлены на войну, подруга.
— Эй. Уж лучше пойти на войну. Какой смысл в жизни, если всё время чахнуть в четырёх стенах, пока не умрёшь? В такое время даже женщины берут в руки камни и идут сражаться с сиккве. Посмотри на нас. Каждый день зашиваем разорванных людей, кровь из-под ногтей не вымывается.
— Точно, точно. Смертельно устала стирать окровавленную одежду, — медсёстры дружно закивали. Затем тема разговора ненадолго переключилась на стирку, ткани и мыло, но вскоре снова вернулась к Хоыну.
— Этому молодому господину, наверное, тоже тяжело. Родиться в такой великой семье и постоянно болеть…
— Да где это видано в наше время — болеть, сидя дома? Считаю, это счастливая судьба.
— Чего? Счастливая? Быть больным? Скажешь тоже!
Медсёстры громко рассмеялись. Их звонкие голоса шумно разнеслись по коридору. Вдоволь насмеявшись, они, наконец, спохватились, бросили виноватый взгляд на Хоына и куда-то скрылись.
— …
Всё это время Хоын сидел неподвижно, притворяясь, будто ничего не слышит. К подобным разговорам он давно привык — они звучали неизменно при каждом его редком выходе из дома. Привык он и делать вид, что ничего не замечает.
В памяти всплыли слова одной из медсестёр.
— Надо же, и как это угораздило мужчину уродиться таким слабым?
И то верно. Хилое от природы тело. Бесконечные болезни. Не по-мужски тонкая фигура. И характер отнюдь не мужской. К тому же родители так открыто берегли его и опекали, что об успехе у барышень не могло быть и речи.
Но теперь это не имело значения. Ведь сегодня в него ударила «молния» под названием «иин».
— Иин…
По привычке поглаживая косу, спадающую на плечо, Хоын снова повторил это слово. Затем ещё раз, и ещё. Он слегка прикусил нижнюю губу, но так и не смог сдержать улыбку. Боясь, что кто-нибудь увидит, поспешно прикрыл рот рукой, однако всё равно издал тихий, по-детски наивный смешок.
В этот момент сбоку показался подол блестящей шёлковой одежды.
— Ын-а. Пойдём.
Это был отец.
— А, да, отец.
Вздрогнув от неожиданности, Хоын торопливо поднялся и семенящим шагом пошёл следом.
Не проронив ни слова, они вышли из больницы и пересекли просторный двор. Шаги по мокрой земле отдавались чавкающим звуком.
Хоын украдкой поглядывал на спину отца. Тот шёл, заложив руки за спину, и казалось, от него исходит какая-то мрачная аура, но было непонятно — правда это или лишь обман зрения.
И тут внезапно…
Громко взревел мотор.
Крупный грузовик стрелой ворвался на территорию больницы. Чёрные колёса с шумом рассекали лужи дождевой воды, поднимая брызги. Люди во дворе в панике бросились врассыпную, спасаясь от этой бешеной скорости. Отец попятился, пряча Хоына за спину.
Машина выглядела как обычный военный грузовик, какие часто встречались в эти дни. Однако тент, покрывавший кузов, был не защитного зелёного цвета, а белого. На боку виднелся крест, обозначающий принадлежность к госпиталю.
Машина резко затормозила, и с водительского сиденья спрыгнул человек. Из больницы тоже высыпали врачи и медсёстры. Все как один бросились к задней части военного грузовика. И как только кто-то распахнул задние двери…
С шумным плеском…
Тёмно-красная кровь хлынула водопадом. Казалось, будто кто-то открыл кран прямо внутри кузова. Земля в одно мгновение покрылась багровыми сгустками.