Кристиан Крахт, "Евротрэш"

В каждой стране их было по одному. Брет Истон Эллис в Америке. Дуглас Коупленд в Канаде. Кристиан Крахт в Германии/Швейцарии. Фредерик Бегбедер во Франции, но он лох, и о нем мы не будем. 

Каждый из этих трех в юном возрасте написал дебютный роман, который прославил их и сделал "голосом поколения". И ни один спустя десятилетия не избежал соблазна — попробовать войти в ту же реку во второй раз, написав продолжение. 

Дебют Крахта, "Faserland" описывал спонтанное путешествие героя сквозь Германию, с самого севера на самый юг. Никакой цели у этого путешествия нет, антагониста у героя нет тоже, все повествование держится на меланхолической интонации и накопленных острых наблюдениях автора. У Эллиса с Коуплендом было тоже что-то в этом роде. Первый роман обычно тем и хорош, что автор выплескаивает в него опыт всей предыдущей жизни, и энергии этого выплеска достаточно, чтобы протащить читателя через неровности неопытного пера.

Действие следующих романов Крахта разворачивалось уже либо в прошлом, либо в выдуманном будущем — никакого автофикшена, все персонажи выдуманы, все совпадения случайны, а стиль за десятилетия ушел от расхлябанной псевдо-болтовни ("Я, значит, стою у ресторана и пью пиво. Поскольку на улице довольно прохладно и дует западный ветер, на мне куртка фирмы «Барбур» с теплой подкладкой….") к изысканной элегантности "Мертвых" ("рулевая колонка машины прижала ее к сиденью и раздавила легкое — как в калейдоскопе, брызнули осколки стекла, и кровь, как желе, толчками текла изо рта").

И вот, спустя 26 лет он решил вернуться — к автофикшену, настоящему времени, расхлябанности и бесцельным путешествиям. Только теперь у героя, который в Faserland был безымянен, появляется ФИО и биография. Его зовут Кристиан Крахт, он писатель, его отца зовут Кристиан Крахт-старший, он — исполнительный директор Axel Springer AG, некогда самый высокооплачиваемый медиа-менеджер Германии, родился в Гамбурге, умер в Женеве в 2011 году. В общем, автор поставил между собой и своим героем окончательный знак равенства. 

Действие разворачивается в наши дни: герой приезжает в Цюрих, проведать 80-летнюю маму, которая страдает от алкоголизма и большую часть времени проводит в местной психушке. Он предлагает ей поехать в путешествие – мама ждёт, что в Африку. Но на самом деле они мотаются на такси по Швейцарии, сорят деньгами, ссорятся, мама пьет водку, сын вспоминает прошлое. 

Эти воспоминания — наверное, и есть самое ценное в романе. Отец Крахта — гамбургский нувориш, сын таксиста, сделавший после войны головокружительную карьеру в СМИ. Мама – родом с северных немецких островов (где, если вы помните, начинается действие Faserland), дочь нацистского партийного функционера. Все имена реальны, почти все персонажи гуглятся, на каждом — тяжелый отпечаток изломанной, девиантной немецкой истории. 

Отец, который, подобно русским олигархам, всю жизнь мечтал быть принятым в британский "высший свет", и которого, как и русских олигархов, свет не принял: слишком серьезно относился к себе, слишком кичился своим скороспелым богатством, слишком чистыми были воротники его рубашек. Дед по матери после 1945 прошёл быструю "денацификацию", устроился в рекламное агентство и работал себе дальше по заветам Геббельса – а ещё втайне практиковал БДСМ, нанимал себе юных арийских домработниц и заставлял их обращаться с собой, как с последним унтерменшем. Друг семьи – бывший главный художник СС, который в "обновленной Германии" стал иллюстратором детских книг, по-прежнему абсолютно расистских.

Мать, которую в детстве изнасиловал торговец велосипедами — обедала с Грэмом Грином и Сомерсетом Моэмом, целовалась в Монтрё с пожилым известным писателем (Набоков?). Потом пила, а Крахт-старший из-за этого стыдился её и заставлял, как собаку, сидеть в машине, пока он ходил на встречи к сильным мира сего. 

Сам Крахт, наконец, в ребёнком хотел быть похожим на Дэвида Боуи, специально красился и пытался сделать себе такие же кривые зубы. Учился то во Франции, то в Америке, то в Канаде, и до сих пор остался неприкаянным, болтающимся по миру, хотя ему уже скоро 60. 

В общем, семья получилась наподобие Будденброков Томаса Манна, и эти ошметки воспоминаний, которые автор демонстрирует, пока они с мамой шатаются по Швейцарии, воспринимаются как бесценное свидетельство — хотя тому, что они правдивы, нет ни единого доказательства. Здесь Крахт начисто уделывает своего кумира Эллиса, который делал что-то подобное в "Лунном парке". Какие семейные истории ты можешь рассказать, сын американского торгаша средней руки? Смотри, как оно у нас – там, откуда вы привозите ваши "Порше" и "Луи Виттоны". 

Всё остальное — увы, факультативно. Наблюдательность и язвительность, продемонстрированные Крахтом в Faserland, притупились, и описание любимой Швейцарии ему удалось гораздо хуже, чем зарисовки Германии, которую он, по собственному признанию, ненавидит. 

Разборки уже немолодого мужчины с матерью не отличаются ни оригинальностью, ни приятностью: всё сводится к взаимным обвинениям в манипуляции и недостатке внимания. Если вам нравится такое, то читайте лучше "письмо к отцу" Кафки. 

Ах да, в одном из интервью автор обещал некую литературную игру — мол, каждая часть "Евротрэша" стилизована под одну из предыдущих книг. Ну ок, в это можно поиграть. Подъем на глетчер в 9 главе — это как бы паломничество на гору Кайлас из "1974". Описание отца отсылает к "Мёртвым" и батюшке Эмиля Негели, туда же ведет псевдоцитата, которую повторяет мать героя: "Сон-это роза, так говорят русские". Ну и конечно, роман заканчивается тем же словом, каким заканчивался дебютный Faserland. 26 лет назад герой брал лодку, чтобы переплыть цюрихское озеро, последняя строчка книги "скоро я буду на середине озера. Скоро." — намекая, что там, на середине, герой прыгнет в воду. В "Евротрэше" герой прощается с мамой, и на вопрос "когда мы увидимся?" на отвечает "скоро" — опять же, мы знаем, что никогда, а значит, уже на том свете. 

Где в тексте отсылки к "Империуму" и где к "Я буду здесь на солнце и в тени", я искать уже не стал: как видите, игра вышла не слишком увлекательной.

Ещё говорили, что весь роман — это издевательство и пародия на жанр. Намеренная безвкусица: вот тебе мама-алкоголичка, вот тебе дедушка-нацист и девиант, вот тебе тиран-отец. Автор собрал все возможные китчевые клише, разве не смешно? Не знаю, как вам, а мне нет. Десятилетия литературных игр утомляют и вырабатывают привычку: принимать то, что написано, именно за то, что написано, и ни копейкой больше.

Я в свое время хвалил его предыдущий роман "Мёртвые" — за сложность, изысканность, местами граничащую с манерностью, а главное — за полное равнодушие к читателю. Кристиан Крахт — барин от немецкой литературы, вроде нашего Тургенева, который может себе позволить писать редко, писать непонятно и писать вообще всё что угодно. Ставить себе исключительно художественные задачи, не заботясь о цифрах продаж. Но здесь автор, кажется, захотел понравиться. Вернуться туда, где его однажды полюбили, хотя войти в ту же реку, разумеется, нельзя — много воды утекло и не один тренд сменился. И нет, не то чтобы автофикшн умер. Он, наоборот, актуален как никогда — но мир за 26 лет успел выйти из описанного в Faserland оцепенения, мир разогнался до небывалых скоростей, а тут нам в очередной раз предлагают пережить травму нацистского прошлого и конфликт иксеров с бумерами.

"Мы находимся в том же моральном состоянии, что и молодые британцы, которые осенью 1914 года с энтузиазмом покидали поля для рэгби Итона и Харроу, аудитории Окфорда и Кэмбриджа, чтобы смеясь идти на войну с Германией. Англия находилась тогда, именно как сейчас Европа, в финальной фазе наивысшего благополучия и стабильности. И молодежь тосковала по волнению, вдохновению, подвигу, героической смерти наконец. Если бы мы были в Кэмбридже, а не в Берлине, и была бы осень 1914, а не весна 1999, мы бы первыми ушли добровольцами на ту войну" — говорил Александр граф фон Шенбург в написанном совместно с Крахтом поп-культурном манифесте Tristesse Royale. 

Война началась, она близко, туда легко можно отправиться, но постаревшие авторы манифеста ходят теми же кругами, всё так же документируя свой упадок.