Крик

Сегодняшний день оказался особенно сложным. Куча пар, которые вымотали вас до нельзя. Голова гудела от замечаний преподавателей и собственных невыученных конспектов. Единственным спасением казались стены собственной квартиры, тишина и горячий чай.

По пути домой вы решили заскочить в небольшой магазинчик у дома — купить что-нибудь к ужину. Воздух внутри был спертым и пахлым, а свет люминесцентных ламп мерцал, выбеливая лица редких посетителей. Именно там вы его впервые заметили. Парень в черной толстовке с капюшоном, натянутым так низко, что виден был лишь подбородок, и в таких же черных штанах. Он не покупал ничего, просто стоял в конце прохода с банками консервов и будто изучал этикетку. Но сквозь кожу вы почувствовали его взгляд, тяжелый и прилипчивый, будто паутина. По спине пробежали мурашки. Вы поспешно схватили первое, что попалось под руку — пачку печенья и бутылку воды, — и почти бегом устремились к кассе, не оборачиваясь.

Дорога до подъезда показалась бесконечно длинной. Вы то и дело оглядывались, прислушивались к шагам за спиной, но за вами будто никого не было. Только шум города и вой ветра в оголенных ветках деревьев. «Паранойя, — убеждали вы себя, засовывая ключ в замочную скважину. — Просто усталость».

Но в подъезде, на лестничной клетке, чувство не отпустило. Оно стало лишь острее. Воздух застыл, густой и немой, а в тишине звенело что-то тревожное, натянутое как струна. Вы торопливо стали подниматься по ступенькам, сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали, когда вы пытались попасть ключом в замочную скважину своей квартиры. Наконец, щелчок. Дверь подалась внутрь.

И тут все смешалось.

Сильный толчок в спину заставил вас влететь в прихожую, едва не споткнувшись о порог. Дверь с грохотом захлопнулась, поглотив последний лучик света из подъезда. Прежде чем вы успели вскрикнуть, чья-то рука в грубой перчатке с силой сомкнулась на вашей шее, прижимая к стене. Дыхание перехватило, в глазах поплыли темные пятна.

Инстинкт самосохранения оказался сильнее страха. Вы забились, отчаянно пытаясь вырваться, царапая перчатки на его руке, пытаясь ударить, толкнуть. И — о чудо! — ваша ярость дала результат. Захват ослаб на долю секунды, и вам удалось выскользнуть, оттолкнувшись от стены. Адреналин ударил в голову, превратив панику в одну ясную мысль: «Беги!»

Вы рванули вглубь квартиры, в знакомый полумрак гостиной. За спиной послышались спокойные, уверенные шаги. Он не бежал. Он преследовал. Вы пытались забаррикадироваться в спальне, но он был уже там. Рывок в сторону кухни — и снова тупик. Отчаяние сжимало горло плотнее, чем его рука. В последней попытке вы метнулись к запасному выходу на балкон, но сильные руки схватили вас сзади, поймали как котенка, и снова швырнули на пол.

Голова закружилась от удара. Вы попытались подняться, но над вами уже нависла темная фигура. И только теперь, в тусклом свете уличного фонаря, пробивавшегося сквозь шторы, вы разглядели его лицо. Вернее, его отсутствие. На месте лица была искаженная маска ужаса, знакомая до боли — маска Крика. Искаженный рот и широко раскрытые глаза замерли в немом вопле.

Из-под маски послышался тихий, почти ласковый голос, шипящий и холодный, как сталь. Его пальцы в перчатках снова обвились вокруг вашей шеи, но на этот раз не сдавливая, а лишь предупреждая.

— Милая, не трать свои силы попусту, — прошептал он, и в его тоне сквозила какая-то извращенная нежность. — Все равно не сбежишь.

И в этой тишине, в кромешной тишине вашей собственной квартиры, эти слова прозвучали как окончательный приговор.