Кремлевский идол
Андрей ГромовСвятой Владимир и логика русской святости.
Как формировалась логика святости крестителя Руси и основателя российского государства, как она выхолащивалась в XIX веке и как оказалась уничтожена лизоблюдством в наше время
Для нас сейчас вполне естественно, что сотни храмов посвящены князю, который крестил Русь и по сути дела основал русское государство. Для нас и нашего отношения к православию вполне естественно воспринимать его главным покровителем и святителем России и нашей государственности.
Однако из этих сотен храмов святого Владимира только 5 (пять!) построены до XIX века (правда, среди них есть и настоящие шедевры начала XVI века — московский храм в Старых Садех и церковь в Кирилло-Белозерском монастыре). А более половины появились и вовсе в последние 20 лет — о том, насколько случайно этот период совпал с бесконечными президентскими сроками Владимира Путина, попробуем поговорить ниже.
Более того, до второй половины XIX века и на иконах святой Владимир очень редко изображался один. Почти всегда вместе с другими святыми — чаще всего с сыновьями Борисом и Глебом. И только в конце XIX веке начинается массовое производство икон, изображающих старца с короной на голове и крестом в руке. «Лишь девятисотлетие Крещения Руси, торжественно отпразднованное в 1888 году, сообщило этому культу все его национальное значение. С этого времени Россия покрывается Владимирскими храмами — увы, часто довольно бедного и однообразного стиля; редкая церковь не имеет теперь иконы святого Владимира…». Так пишет о развитии культа святого Владимира русский философ Григорий Федотов
Впрочем, история почитания святого Владимира хоть внешне и похожа на навязанный государством «псевдорусский и псевдоправославный культ Александра Невского», но все-таки только внешне.
Как злобный убийца и насильник превратился в святого
Сама канонизация Владимира происходит, судя по всему, довольно поздно. Историки много спорят о том, когда она случилась, но только в XIV веке — то есть через 300 лет после смерти князя — в богослужебных книгах появляются записи о праздновании дня памяти святого Владимира 15 июля. Но уже сразу после его смерти еще в XI веке возникает корпус текстов, который готовит канонизацию князя и во многом определяет смысл и восприятие его святости (Легенда о Крещении Руси из Начальной летописи, «Похвала кагану Владимиру» Иллариона, «Память и похвала князю русскому Володимеру», «Житие Владимира»).
Ключевая формула всех этих памятников — полное перерождение языческого князя Владимира после принятия христианства. Там, где раньше был свирепый, вероломный и немилосердный варвар, — теперь, после принятия христианства, милосердный, щедрый и милостивый правитель.
Очень показательно описание препирательства Владимира с византийцами, которые советуют ему учредить карательное правосудие — казнить противников государства. Владимир-язычник еще недавно убивал всех своих врагов не задумываясь, но Владимир-христианин видит в идее карать противников власти грех против веры и Христа. «Достоит» ли казнить врагов государственности?
Не менее значимы для образа святого русского правителя его веселые и даже залихватские милосердие и добродетельность. Хронисты с восторгом описывают его пиры, после которых еда с пиршественного стола разносилась больным и немощным. Для людей, размышляющих над святостью Владимира, было почему-то важно не только милосердие, но и его веселый характер. Христианское перерождение отрицало всевластный террор и жестокость, но не легкость и веселье.
Святой князь Владимир против святых Бориса и Глеба
Впрочем, Владимир так и не стал небесным покровителем России и русской государственности — эта роль досталась его детям Борису и Глебу, которые ни дня не правили и по сути дела ничего не совершили, а просто отказались сопротивляться злу и приняли за это смерть. Русская христианская культура, как церковная, так и народная, выбрала «пронзительный образ обреченной кротости, отказывающейся защищать себя и добровольно предающей себя убийцам» (С.С. Аверинцев) в качестве оправдания государства и заступничества за него.
Там, где, казалось бы, уместнее всего сила, могущество, власть, русская христианская идея искала милосердия и легкости в образе святого Владимира и нашла идею вольной жертвенности в Борисе и Глебе.
Собственно, начиная с XVIII века — с петровских реформ — новая русская государственность пыталась найти замену Борису и Глебу, поставив на их место более подобающих великой державе покровителей: великих правителей, воинов и победителей. И на эту роль еще лучше Александра Невского подходил святой Владимир. Но уже без всех этих «достоит» ли казнить врагов государственности. Без всей этой легкости и милосердия. Князь, воин, первооснователь государства и креститель, выбравший истинную веру (не просто христианство, а именно православие). Но опять же, мешала сама логикак христианского сознания, которая сопротивлялась дехристианизации святого.
В итоге государственническая трансформация произошла только в самом конце XIX и начале ХХ века. Но тут случились революция и полное отпадение русской государственности от христианства. В этой ситуации для русской эмиграции образ крестителя России, который накрепко связал ее с христианством, стал еще более важным, но уже совсем в другом контексте. Теперь оказалась востребованной не абстрактная идея государственности, а конкретная христианская идея этой государственности. А потому образ святого Владимира снова наполнился темами христианского перерождения и милосердия. Крест и открытость снова стали важнее меча и воинских лат.
Параллельно с образом святого Владимира произошла и еще одна метаморфоза. В 1635 году митрополит Киевский Петр Могила раскопал в руинах Десятинной церкви мощи святого Владимира — это стало важным событием как для становления украинского национального самосознания, так и для идеи объединения исконных русских народов Киевской Руси, разобщенных историей (Петр Могила отправил челюсть князя в Москву царю Михаилу, который положил ее в Успенском соборе Кремля). В эмиграции ХХ века происходили схожие процессы. Святой Владимир, с одной стороны, объединял всех русских эмигрантов, но, с другой, стал важной частью украинской национальной самоидентификации. Сейчас во многих городах мира стоят памятники святому Владимиру и практически на всех табличка — установлен украинской общиной.
Кремлевский идол
Впрочем, вернемся в Россию. В современную. Путинскую. Русская православная церковь XXI века по понятным, но совсем неочевидным причинам выбрала прямое наследование традициям XIX века со всем набором идей помпезности и окологосударствености. А потому и культ святого Владимира был буквально перенесен из логики конца XIX века — выхолощенный от русских христианских идей покровитель и родоначальник русской православной государственности. Но с одной важной поправкой. На лизоблюдство перед нынешним властителем. Судя по всему, сам Путин без специального пиетета относится к своему тезке и никакого специального почитания фигуре святого Владимира не выказывает, но это никого особенно не интересует. Система хозяйственной жизни и взаимоотношений элит в РФ так устроены, что никакое лизоблюдство лишним не будет.
И на выходе это сочетание почти ничего не оставило от самой логики христианской святости князя Владимира. И как символ этой трансформации — памятник возле Боровицких ворот Кремля. В этом истукане не осталось и следа от иконографического образа русского святого.
Перед нами воин в самом расцвете сил, полный энергии, в развевающихся одеждах, крепко сжимающий меч и держащий огромный крест, как дубину. Тут нет ни намека на идею перерождения злобного вождя скандинавских разбойников после принятия христианства, ни намека на милосердие и открытость.
И эта антихристианская трансформация хорошо видна при сравнении со знаменитым памятником работы Петра Клодта, установленном в 1853 году в Киеве на высоком берегу Днепра.
Владимир тут не воин в расцвете сил, а человек сильно в летах, в соответствии с русской иконографией, олицетворяющей святость после принятия христианства и крещения Руси. Огромный крест в руке не выглядит дубиной — скорее, опорой и ношей. Одежды не воинские, а княжеские, и не развеваются, а спадают, подчеркивая смирение и умиротворение. Ну и, наконец, в руке у него не меч, а царская шапка (меч есть, но висит почти незаметно и ненужно). Княжеская шапка, должна быть на княжеской голове, но тут перед русским миром, перед историей она именно в руках, как знак открытости и умаления государственной мощи перед силой и логикой христианства.
На многих памятниках Владимиру в ХХ веке (в тех же европейских городах) светский образ равноапостольного князя дополнялся щитом, как символом светской власти и воинской доблести. В одной руке крест, в другой щит, заменяющий или прикрывающий меч. Но даже такая интерпретация власти не подошла для московского памятника.
Только полное небрежение всем христианским, только полное изничтожение смыслов и логик русской религиозной традиции. Главное, чтобы понравилось и было понятно тому, кто будет мимо памятника проезжать через Боровицкие ворота.