Красный каньон

Фургон с глухим стуком пересёк решётчатые ворота. Айзек Хаджар сидел, прижавшись лбом к холодному стеклу, и наблюдал, как лазурное калифорнийское небо сменяется бескрайним, выцветшим добела небом Техаса. Земли здесь было столько, что у Айзека перехватывало дыхание от отчаяния. Ни одного торгового центра. Ни одного небоскрёба. Только пыль, кактусы и бесконечная, первобытная дикость.

«Исправительная программа «Вторая узда», — всплыл в голове голос судьи. — Три месяца. За систематическое нарушение общественного порядка и нападение на офицера полиции».

— Нападение на офицера, — прошептал Айзек с горькой усмешкой. Он всего лишь дал сдачи копу, который скрутил его друга. Но богатый папочка судьи Родригес почему-то решил, что «западная дисциплина» исправит его.

Фургон остановился посреди пыльного двора. Из главного дома — массивного бревенчатого строения с верандой, увитой диким виноградом — вышел высокий седой мужчина. Ранчеро, подумал Айзек. Старый, жёсткий, как подмётки его сапог.

— Мистер Хаджар, — кивнул тот. — Я Фрэнк Лоусон. Здесь мои правила: встаёшь в пять, работаешь до заката, ни алкоголя, ни драк, ни драм. Если хочешь сбежать — пустыня сожрёт тебя за сутки. Вопросы?

— Тысяча, — буркнул Айзек, сплёвывая пыль. — Но я задам только один: где здесь туалет?

Фрэнк усмехнулся, единственным глазом (второй был скрыт под чёрной повязкой) оглядывая городского парня в чистых кроссовках и белой футболке.

— Лиам! — рявкнул он, не оборачиваясь. — Покажи новенькому конюшню. И проследи, чтобы он не умер от солнечного удара в первый же час.

Из тени огромного амбара бесшумно, как большая кошка, вышел парень. Айзек успел заметить только плечи — широкие, развёрнутые, обтянутые выцветшей серой рубашкой с закатанными рукавами. Затем он поднял взгляд выше.

Сердце пропустило удар.

Лиаму Лоусону было около двадцати двух. На пару лет больше, чем Айзеку. Его лицо казалось вырезанным из того же грубого, обожжённого солнцем дерева, что и столбы загона. Но глаза… Глаза были цветом расплавленной меди. В них светилось что-то древнее и опасное — как у степного волка, который не нападает первым, но и не отступает.

Он опирался на верхнюю перекладину изгороди, разглядывая Айзека с ленивым, почти хищным любопытством.

— Значит, ты и есть та городская проблема? — голос оказался низким, с хрипотцой, от которой у Айзека внутри всё перевернулось. — Мамочка забыла научить тебя не драться с копами?

Айзек хотел огрызнуться. Хотел выдать что-то едкое, острое, как бритва. Но слова застряли в горле, потому что Лиам вдруг улыбнулся — одними уголками губ, насмешливо и в то же время… заинтересованно.

«Нет, — со всей возможной силой приказал себе Айзек. — Нет, чёрт возьми. Ты не можешь. Он ковбой. Ты в ссылке. У тебя парень в Лос-Анджелесе. Точнее, уже бывший, после того как он не пришёл в участок, но всё равно. НЕТ».

Он сделал единственное, что пришло в голову, чтобы скрыть внезапный жар, разлившийся по венам: превратил страх в злость.

— Пошёл ты, деревенщина, — процедил Айзек. — Иди коров своих дои.

Тишина стала такой плотной, что было слышно, как жужжит муха на навозной куче. Лиам медленно, очень медленно спустил ноги с перекладины и спрыгнул. Пыль взметнулась вокруг его сапог. Он подошёл вплотную — так близко, что Айзек почувствовал запах кожи, табака и чего-то острого, вроде полыни.

— Здесь нет коров, принцесса, — тихо сказал Лиам, наклоняясь к самому уху Айзека. — У нас крупный рогатый скот. Но тебе до него ещё расти и расти. А пока — бери лопату. Западный угол конюшни ждёт тебя. И когда закончишь, начнёшь восточный.

Айзек открыл рот, чтобы заорать что-то про права человека, но Лиам уже развернулся и пошёл прочь, бросив через плечо:

— И не стой столбом, солнце. День короткий, а навоз — вечный.

Айзек остался стоять посреди пыльного двора, сжимая и разжимая кулаки, и проклинал судью, Фрэнка, этот чёртов Техас и особенно Лиама Лоусона с его медными глазами и голосом, от которого у Айзека подкашивались колени.

«Три месяца, — сказал он себе. — Я не влюблюсь в этого самодовольного ковбоя. Даже если это будет последнее, что я сделаю в своей жизни».

Судьба, как известно, любит иронию.

Первая неделя была адом. Адской смесью из мозолей, солнечных ожогов, нечеловеческой усталости и жгучего, невыносимого присутствия Лиама.

Он был везде. Каждое утро в пять часов, когда Айзек, проклиная всё на свете, выползал из душной комнатушки для рабочих (на деле — бывшей кладовки с продавленным матрасом), Лиам уже сидел на крыльце, потягивая чёрный кофе из жестяной кружки.

— Доброе утро, соня, — говорил он с ухмылкой. — Кони уже час как на выпасе. А ты проспал лучшую часть дня.

— Пошёл ты, — хрипел Айзек, натягивая рабочую рубашку (подарок Фрэнка — пахнущую лошадьми и нафталином).

Но внутри всё пело. Потому что Лиам смотрел на него. Не так, как смотрят на провинившегося подростка. А так… будто Айзек был единственным живым существом на сотню миль.

Айзек пытался отвечать тем же — презрением, холодом, колкостями. Он подкладывал Лиаму в седло репейник. Тот в ответ прятал его ботинки. Айзек сбрасывал с полки банку с табаком Лиама. Лиам «случайно» выливал ведро ледяной воды на Айзека, когда тот засыпал в тени амбара.

— Ты! — взревел Айзек, вскакивая мокрый, как мышь. Рубашка прилипла к телу, волосы потемнели и упали на глаза.

Лиам стоял с пустым ведром и улыбался — широко, искренне, впервые за всю неделю. Улыбка преобразила его: убрала хищные складки, сделала почти мальчишеским.

— Тебе надо охладиться, — сказал он. — А то ещё взорвёшься, принцесса.

— Не называй меня так!

— Айзек, — поправился Лиам, и в том, как его имя прозвучало из этих губ, было что-то непристойно интимное. — Иди сушись, обед через час.

Он развернулся и ушёл, оставив Айзека стоять в луже воды с бешено колотящимся сердцем. И с осознанием, которое было страшнее любого наказания: он не просто влюблён. Он пропал. Безнадёжно, безвозвратно.

Но вместо того чтобы признать это (или хотя бы попытаться быть дружелюбным), Айзек сделал то, что умел лучше всего — надел маску высокомерного ублюдка.

За обедом, когда Лиам протянул ему миску с тушёной говядиной, Айзек демонстративно отодвинулся.

— Не отравлю, — сухо сказал Лиам.

— От тебя можно ожидать чего угодно, деревенщина.

В глазах Лиам что-то щёлкнуло. Погасло. Он отодвинул свою миску и вышел из-за стола. Фрэнк, наблюдавший за ними из-под насупленных бровей, покачал головой.

— Ты зря так с ним, парень, — сказал он. — Лиам добрый. А ты ломаешь то, что ещё не построил.

Айзек промолчал, вгрызаясь в мясо, которое вдруг потеряло всякий вкус.

При недели. Айзек еще сильнее загорел, обзавёлся мозолями на руках и научился отличать гнедого мерина от вороной кобылы. Но главное — он научился выдерживать взгляд Лиама. Почти.

— Хватит ныть над этой упряжью, — сказал Лиам, подходя к крыльцу, где Айзек с тоской перебирал ремни. — Ты похож на кота, которого заставили вязать носки. Пойдём. Научу тебя ездить.

Айзек поднял голову. Сердце ухнуло куда-то в пятки.

— Зачем?

— Затем, что на ранчо без лошади ты бесполезен. И затем, что если ты упадёшь и сломаешь шею, мне придётся объяснять твоим богатым родителям, почему их драгоценный сынок рассыпался по прерии.

— У меня нет богатых родителей, — огрызнулся Айзек, но встал. — Я сам заработал на адвоката.

Лиам на секунду замер, бросив на него быстрый, изучающий взгляд. Потом кивнул в сторону загона:

— Идём.

В загоне уже стоял гнедой мерин — тот самый, которого Айзек боялся больше всего. Вихрь. Огромный, мускулистый, с налитыми кровью глазами и норовом, который не выдерживал даже бывалый ковбой.

— Ты издеваешься? — Айзек отступил на шаг.

— Вихрь — самый умный конь здесь, — спокойно сказал Лиам. — Он чувствует страх. Покажи ему, что ты не боишься, и он станет твоим другом.

— Я боюсь.

— Знаю. Поэтому я рядом.

Лиам протянул руку. Айзек смотрел на его ладонь — широкую, мозолистую, с выступающими венами. Простую человеческую руку. И вдруг понял, что боится не лошади. Он боится того, что будет, если он возьмёт эту руку.

Он взял.

Пальцы Лиам сомкнулись вокруг его запястья крепко, надёжно, словно стальной браслет. Айзек почувствовал, как по спине пробежали мурашки.

— Подставь ногу в стремя. Медленно, — голос Лиама звучал в самую раковину уха. — Я придержу.

Айзек вставил ногу в стремя. Лиам придержал его за талию — сначала осторожно, а потом его ладони легли на поясницу, тёплые, уверенные. Айзек взлетел в седло быстрее, чем ожидал, и оказался сидящим на Вихре, который нервно перебирал ногами.

— Держи спину, — скомандовал Лиам снизу. — Грудь вперёд. Не сжимай колени так сильно, ты его не оседлаешь, а задушишь.

— Легко тебе говорить, — выдавил Айзек, сжимая поводья побелевшими пальцами.

Лиам положил руку ему на бедро — выше колена, там, где джинсы натянулись. Айзек вздрогнул всем телом.

— Расслабься, — тихо сказал Лиам, и в его голосе вдруг появилась непривычная, почти испуганная нежность. — Я не дам тебе упасть.

Айзек посмотрел вниз. Лиам стоял так близко, что Айзек мог разглядеть мелкие веснушки на его переносице, обгоревшей под техасским солнцем. Их взгляды встретились.

На секунду мир перестал существовать. Не было ни ранчо, ни навоза, ни гнедого мерина, ни трёх месяцев наказания. Был только Лиам — его глаза, его руки на бедре Айзека, его дыхание, пахнущее мятой и табаком.

— Я… — начал Айзек, но не закончил.

Потому что в этот момент Вихрь, почувствовав, что всадник отвлёкся, всхрапнул и встал на дыбы.

Айзек не успел даже закричать. Земля ушла из-под ног, стремена выскользнули, и он полетел вниз — спиной, животом, всем телом, чувствуя, как ветер свистит в ушах.

Он зажмурился, готовясь к удару.

Но удара не последовало.

Вместо этого его встретили чьи-то руки. Крепкие, твёрдые, как стальные канаты. Они обхватили его за талию и прижали к чему-то твёрдому, пахнущему кожей, потом и полынью.

Айзек открыл глаза.

Он лежал на Лиаме.

Их тела были сплетены в единый клубок на пыльной земле. Лиам лежал на спине, раскинув руки, и тяжело дышал. Его шляпа укатилась в сторону, открывая выгоревшие русые волосы, мокрые от пота. Айзек был сверху, его ладони упирались в грудь Лиама, пальцы вцепились в выцветшую рубашку.

— Ты… — прошептал Айзек. — Ты поймал меня.

— Я всегда буду тебя ловить, — выдохнул Лиам. И замолчал, словно сам испугался своих слов.

Они смотрели друг на друга. Пыль медленно оседала на их лицах, ресницах, губах. Вихрь, успокоившись, щипал траву в отдалении. Где-то кричала сойка.

Лиам поднял руку. Осторожно, словно Айзек был сделан из стекла, провёл пальцами по его щеке, стирая тонкую царапину от ветки.

— Ты не ушибся? — спросил он. Голос сел, стал низким, почти чужим.

— Нет, — выдохнул Айзек. И соврал. Потому что ушибся он не телом. Он ушибся всем сердцем, которое вдруг забилось так сильно, что, казалось, разорвёт грудную клетку.

— Лиам… — прошептал он.

— Молчи, — ответил Лиам и потянул его за шею вниз.

Первый поцелуй был солёным. От пота, от крови (Айзек прикусил губу, когда падал), от пыли, которая стояла в воздухе. Но через секунду соль исчезла, остался только жар. Губы Лиама были сухими, обветренными, но невероятно нежными. Он целовал так, будто пробовал Айзека на вкус в первый и последний раз в жизни.

Айзек застонал в его рот. Он вцепился в рубашку Лиама, прижимаясь ближе, ещё ближе, чувствуя каждый мускул под тканью, каждый удар его сердца.

Лиам перевернул их. Теперь он был сверху, нависая над Айзеком, заслоняя собой солнце. Его глаза горели.

— Ты понятия не имеешь, как долго я этого хотел, — прошептал он, утыкаясь лицом в шею Айзека. — Как я сходил с ума каждую ночь, думая о тебе. О том, как ты огрызаешься. О твоих глазах. О твоём голосе.

Айзек обхватил его лицо ладонями.

— Тогда зачем ты был таким козлом?

— А зачем ты был стервой? — усмехнулся Лиам, целуя уголок его губ. — Боялся. Я боялся, что ты увидишь, как сильно ты мне нужен. И использовал это против меня.

— Я бы не стал, — выдохнул Айзек.

— Теперь я знаю.

Они лежали на пыльной земле, сплетённые в объятиях, пока солнце не начало клониться к закату. Фрэнк, выглянувший из амбара, увидел эту картину, покачал головой и ушёл обратно, тихо прикрыв за собой дверь.

После того дня всё изменилось. Или не изменилось вовсе — они просто перестали притворяться, что ненавидят друг друга. Их флирт стал открытым, опасным, срывающим крышу.

Теперь, когда Лиам учил Айзека накидывать лассо, он делал это стоя у него за спиной, прижимаясь грудью к лопаткам, обхватывая его руки своими.

— Шире, — шептал он в самое ухо, касаясь губами мочки. — Ещё шире. Вот так, молодец. А теперь бросай.

Айзек бросал лассо, но попадал мимо, потому что голос Лиама в ухе превращал его мозг в желе.

— Ты делаешь это нарочно, — жарко выдыхал Лиам.

— А ты нарочно трёшься об меня, как жеребец в период гона, — огрызался Айзек, краснея до корней волос.

— Ну, может быть.

Они крали поцелуи за амбаром, в сене, под прикрытием темноты. Лиам прижимал Айзека к дощатой стене, зарывался пальцами в его отросшие волосы, целовал так глубоко, что у Айзека подкашивались ноги.

— Лиам, — стонал он, вцепившись в ремень его джинсов. — Мы… нас увидят…

— И пусть, — хрипел Лиам, спускаясь поцелуями по шее. — Всё равно Фрэнк уже догадался. Он не слепой.

Фрэнк действительно догадался. И единственным наказанием было: «Только без драм, парни. И конюшню убирайте вовремя».

Однажды, после того как Айзек «случайно» уронил ведро с водой на себя, выходя из душа на улице, и стоял перед Лиамом мокрый, с прилипшей к телу футболкой, Лиам сгрёб его в охапку и утащил в амбар с таким видом, будто собирался съесть его заживо.

— Ты издеваешься надо мной, — прорычал он, набрасываясь на Айзека с поцелуями. — Ты делаешь это специально.

— Ничего я не делаю специально, — выдохнул Айзек между поцелуями, изгибаясь в его руках. — Ты просто слишком легко заводишься.

— С тобой — да. С тобой я завожусь с полуоборота.

Их отношения были как прерия — дикие, необузданные, с резкими перепадами температуры. Они могли поссориться из-за того, кто должен чистить водопой, а через пять минут уже целовались в той же самой поилке, обрызганные водой, смеясь друг другу в губы.

— Ты невыносим, — говорил Лиам, улыбаясь.

— Ты первый начал, — отвечал Айзек, поглаживая его скулу.

Это случилось в конце второго месяца. Лиам разбудил Айзека далеко за полночь, когда луна висела над каньоном огромным серебряным блюдом.

— Вставай, — прошептал он. — Одевайся тепло.

— Ты серьёзно? — простонал Айзек. — Четыре утра?

— Самый красивый час, — ответил Лиам, и в его голосе было что-то такое, от чего Айзек мгновенно проснулся.

Они вышли во двор. Лиам уже оседлал двух лошадей — Вихря для Айзека и свою кобылу по кличке Луна, белую как снег.

— Мы едем на прогулку, — объявил Лиам.

— Зачем?

— Увидишь.

Они ехали молча. Луна освещала пустынную землю, превращая кактусы в причудливых великанов, а песок — в серебряную реку. Айзек, который теперь ездил почти уверенно, не отставал от Лиама, держась в полуметре позади.

Через час они добрались до вершины холма, откуда открывался вид на всё ранчо — дома, амбары, бесконечные пастбища, уходящие до самого горизонта.

— Красиво, — признал Айзек.

— Не так красиво, как ты, — сказал Лиам, спешиваясь.

Айзек замер. Сердце пропустило удар.

Лиам подошёл к нему, помог слезть с лошади, но не отпустил, когда ноги Айзека коснулись земли. Вместо этого он прижал его к стволу старого дуба, росшего на вершине холма, и заглянул в глаза.

— Айзек, — начал он. Голос дрожал. Лиам Лоусон, который никогда не боялся ни медведя, ни гремучей змеи, ни бури в степи, сейчас дрожал. — Я должен тебе кое-что сказать.

— Говори, — прошептал Айзек, хотя уже знал.

— Когда ты вылез из того чёртова фургона, злой, красивый, с этими твоими городскими кроссовками, которые совершенно не подходили для земли, я подумал: «Лиам, ты пропал». И я пропал. Я был груб с тобой, потому что не знал, как ещё справиться с тем, что происходит у меня внутри. Я не умею в любовь, Айзек. Я умею в лошадей, в лассо, в скотину. Но не в это. Не в то, что ты заставляешь меня чувствовать.

Айзек почувствовал, как к глазам подступают слёзы.

— Я люблю тебя, — сказал Лиам. Просто, без пафоса. — Всем этим ранчо. Каждым вдохом пыльного воздуха. Каждой звёздой над этим холмом. Люблю.

Он не дал Айзеку ответить. Потому что поцеловал — глубоко, нежно, отдавая всё, что у него было. Айзек выдохнул в его губы, обхватил за шею, прижался всем телом.

— Лиам, — прошептал он, когда они оторвались друг от друга. — Я тоже. С первого взгляда. Как ты сидел на том заборе, как улыбнулся… Я ненавидел тебя за то, что ты заставил меня почувствовать. Потому что я не хотел влюбляться в ковбоя посреди Техаса.

— А теперь хочешь? — усмехнулся Лиам, утирая большим пальцем слезу со щеки Айзека.

— Теперь хочу, — ответил Айзек. — Хочу остаться. Хочу научиться ездить как ты. Хочу стареть с тобой на этом дурацком ранчо.

Лиам засмеялся — звонко, радостно, запрокинув голову к звёздам. А потом подхватил Айзека на руки и закружил, прямо на вершине холма, под луной, которая смотрела на них и, кажется, тоже улыбалась.

— Ты упадёшь! — закричал Айзек, смеясь.

— Поймаю, — ответил Лиам. — Всегда поймаю.

Он опустил его на землю, и они стояли, обнявшись, глядя на бесконечную прерию. Лошади тихо фыркали рядом. Где-то вдалеке завыл койот.

— Лиам, — тихо сказал Айзек, уткнувшись носом в его шею.

— Мм?

— Ты научишь меня завтра галопировать?

— Научу.

— И чтобы без падений?

— Без обещаний, — усмехнулся Лиам. — Но я буду рядом.

Он поцеловал его в макушку и крепче прижал к себе. Айзек закрыл глаза и впервые за много лет почувствовал, что он дома.

Вернулись они на ранчо только к рассвету. Фрэнк, пивший кофе на веранде, посмотрел на них, на счастливые лица, на сплетённые пальцы и буркнул:

— Опоздали к завтраку. Пшённая каша остыла.

— Не страшно, — ответил Айзек, глядя только на Лиама. — Я не голоден.

— А я голоден, — сказал Лиам и, подмигнув, утащил Айзека в амбар, оставив Фрэнка качать головой.