Красные слезы камня

Застывающие потеки лавы отливали сталью и алюминием. Смертельно опасные, покрытые блестящей шкурой, они лежали, как акулы, выброшенные на берег, в четырех километрах над уровнем моря.

• Надрывай, — скомандовал Григорьеву человек в маске. Автомат в руках человека был ничуть не страшней стальных лавовых языков. Григорьев посмотрел на молоток в своей руке. Длинная рукоять — лава пышет на много метров вокруг — острый клюв, им геолог потрошит застывающие пласты, выхватывает вязкие комки живого пламени, оно похоже на окровавленную требуху, бросает их в ведро с ледяной водой. Так берут пробы.
• На что вы рассчитываете? — беспомощно, Григорьев не думал сопротивляться, вспомнил, как деловито человек расстрелял их партию. Ниночку! Что с ней? Спряталась ли, услышав выстрелы и крики? Откуда пришел этот мерзавец? За что? Что с ним говорить? Это же не человек — машина, скорпион, гильотина. Почему Григорьев? Сердце ныло, вопросы громоздились, рот выплевывал их один из другим. Человек едва заметно кивал, принимая крики на свой счет.
• Надрывай лаву, — повторил человек, фильтры его маски выпустили белые струйки пара, они повисли вниз, как усы китайского дракона, и Григорьев перестал бояться. Рассек шкуру лавовой акулы, ловко выдернул шмат ярко-алого мяса, дернул головой — куда?
• Себе на ноги, — Григорьев не понял, и человек повторил, — брось это себе на ноги.

Их предупреждали, долгий семинар по технике безопасности, показывали, как обугливается кожа, магматический ожог — почти гарантированная смерть. Григорьев размышлял мгновение, затем дернул запястьем. Опытный геолог, тридцать раз только в первый год Григорьев брал пробы. Промахнуться мимо ведра, означало подставить под удар товарища. Григорьев ни разу не обжегся. Рваный, истекающий диким жаром кусок лавы ударил человеку прямо в грудь, растекся по его рифленому нагруднику. Человек закричал, инстинктивно выбросил руки вверх. Тррррррррр, — пули раскромсали небо.

«Беги!» — Григорьев думал в полете, он перемахнул через первый потек и мчал вниз вдоль него, поскальзываясь и петляя. Приближаться к металлическому ручью было никак нельзя, воздух вблизи нагрелся до восьмидесяти градусов. Григорьев хрипло дышал. Безразличие затопило весь мир, но Григорьев продолжал бежать. Если снизу натекло озеро, он пропал.

Взззиу, — тушу стальной акулы пропахала пуля, лава прыснула из дыры толчком, плюнула, метясь в Григорьева, но он легко увернулся.

Развилка! Лава обтекала скалу, торчащую из склона, как клык. Григорьев застыл, вспоминая. Лагерь они разбили на плато под защитой огромной и безопасной вершины. До него чуть больше километра. Тропа, по которой они поднимались, петляет в северу отсюда. Если бы не извержение, Григорьев за сутки спустился бы к ней.

Лагерь направо. Григорьев вспомнил перевернутую палатку, торчащие из-под полога неуместные здесь кроссовки Пятнарского. До боли сжал кулаки. Значит, налево. Испытать судьбу.

Щель, которая повела Григорьева вокруг скалы, становилась все глубже. Несмотря на маску, он слышал резкие запахи лавового тока. Небо над головой темнело на глазах. Пришлось зажечь фонарь.

Григорьев углублялся в тело горы и знал, страшный человек идет следом.

Расщелина превратилась в тоннель. Григорьев шел, согнувшись, за шиворот сыпались мелкие камешки. Шаги превращались в шепот. Гора говорила с Григорьевым, отговаривала, усыпляла. Он и сам уже не понимал, куда бредет и зачем, но упрямство, нежелание сдаваться тащили вперед. 

Лаз поворачивал направо и вниз, шел по спирали.

Впереди зардело алым, и сразу же Григорьев ощутил жар, неумолчное магматическое пекло, оно шипело, переговаривалось сотней рассерженных голосов, стонало.

«Конец», - подумал Григорьев, но лишь плотнее перехватил молоток. Выключил фонарь, сберегая батарейки, и вышел в пещеру.

Она занимала огромное пространство, стояла, подпертая слоновьими ногами сталагнатов, исчезала во тьме далекими залами и выпирала острыми базальтовыми клыками.

Григорьеву показалось, что он вышел в ад.

Лава текла, разбегаясь на отдельные русла, сбегалась ручейками в потоки, нисходила лавопадами вниз. Она освещала пещеру тусклым, перебивчатым светом.

Григорьев хотел утереть лицо от пота и наткнулся рукой в перчатке на маску. Он безумно устал. Спину ломило, поясницу будто наживо прихватили десятком саморезов.

Григорьев стоял на скальном козырьке, тот выдавался над остальной пещерой, как капитанский мостик. Налево вдоль стены тянулась тропа.

• Кто-то ходил здесь. Много раз. Веками, — звук его голоса разбудил скрип и шорох в тоннеле, откуда пришел Григорьев. Человек шел по его следу. Он был совсем близко.
• Заманиваешь? — оскалился Григорьев и поразился своему бесстрашию, готовностью сцепиться и рвать гада до конца, топить его голыми руками в лаве. Григорьев пошел по тропе, держась дальше от края. Григорьев искал место, подходящее для засады.

Тропа вела под уклон. Григорьев включил фонарь. Сомнений не осталось, тысячи шагов выбили колею в базальте. Ход обязан привести его куда-то.

Бааааааам! — раскатилось по пещере, ударило по ушам, понеслось дальше, Григорьев увидел, как метрах в пяти перед ним в скалу ударила ударила пуля. Спешно выключил фонарик и сжался. На выступе, откуда Григорьев осматривал пещеру, стояла тень. Человек выжил. Он почти нагнал Григорьева.

• Внизу! — крикнул Григорьев и удивился силе своего голоса. — Я жду тебя внизу.

Ответом ему стал новый выстрел. Григорьев побежал. Он знал, что ноги не предадут его. Шепот лавы вел его. Григорьев нисходил глубже и глубже. Он задыхался, перчатки жгли руки. Долой перчатки! Кожа прилипла к рукояти молотка. Маска. К черту маску! Григорьев полной грудью втянул густой жаркий воздух. Опасно! Вспомни, ты сам читал на лекциях, испарения вулканов смертельны.

«Дышать! — скулил рептильный Григорьев, оттирая более разумного, холодного Григорьева, запирал его в чулане. — Дышать!»

Чудо, что он все еще дышал.

Рокот лавы стал громче, надвинулся. Григорьев схватился за голову, он мычал и кашлял. Насколько он глубоко? Шансов выйти отсюда живым — ноль. Григорьев продолжать цепляться за жизнь, но сейчас его душила месть. Она заставляла двигаться. «Убить гада, — твердил Григорьев, — убить гада». И шум отступил. Все осталось за скобками. Месть из руки перетекла в молоток.

• Тебе стоило окончить все там, наверху! — Григорьев смотрел на узкий проток лавы, готовился перепрыгнуть его. Крик заставил его пошатнуться. Пальцы скользнули по стене, не нашли выемки, не сумели зацепиться. Григорьев прыгнул, в доли мгновения понимая, что не успевает, не дотягивает. Крик ударил ему в спину. — Лучше умереть человеком!

Каким-то чудом Григорьев сумел удержаться на ногах. Он стоял, по колено провалившись в лаву, но та почему-то его не обжигала. Происходящее вышло далеко за границы человеческого мира. Григорьев видел, как расходятся вокруг его ног белые полосы застывающей, но еще жидкой известняковой породы. Он даже замешкался на миг, почувствовал, как схватывается камень, но тут же шагнул вперед, еще, еще, схватился руками за раскаленный край скалы, ожидая услышать треск сгорающей заживо кожи. Рука ничего не почувствовала.

Григорьев выбрался на каменную косу, ее хвост уходил вглубь пещеры, туда, где шептало, звало, кипело магматическое море. Легкие горели, Григорьев поднес руку ко рту и увидел, что с каждым выдохом выплевывает пепел, ощупал язык, зубы, и они внезапно остро обожгли кожу. Григорьев раскалился изнутри. Он перевернулся на спину и без удивления смотрел, как расползается на нем одежда.

• Я тебя вижу, — ничто не могло заставить Григорьева двигаться быстрей. Отбросив сомнения, он пошел по каменной косе, сначала шагом, сбиваясь, потом побежал.

Григорьев ждал этого, он боялся и верил, что огонь приведет сюда. Кожа Григорьева пылала, он слышал, как бурлит мозг, варясь заживо в раскаленной черепной коробке. Человек в корчах выкипал из Григорьева. Оставалось древнее, истинное существо, брошенное старыми богами, но призванное ими вновь. Григорьев стоял у подножия огромного пьедестала. Лава обтекала его с двух сторон, позволяя Григорьеву приблизиться к ступеням. Они поднимались на сотни метров ввысь, шли мимо уступов, которые занимали статуи. Скорчившиеся и горделивые, обугленные и нетронутые, выточенные из слоновой кости, сваренные из неведомого человеку металла, юные и разложившиеся, люди и бесформенные куски первобытных страхов, боги взывали к Григорьеву со своих пьедесталов, молили одними глазами, немые, забытые, скованные камнем. На недостижимой высоте пещера сходилась конусом, сквозь пробитое наружу устье кратера Григорьев видел звезды. Они с трудом держались на багряном небосклоне, дрожа от страха.

• Я не верю в богов, - выплюнул легкие Григорьев, его чрево звучало, как медный бык, в котором заживо поджаривали заключенных. Сквозь кожу, похожую на янтарь, Григорьев видел свои кости. Они сияли, и воздух повторял его движения, оставляя светящийся след.
• А им плевать, — Григорьев обернулся. «Месть!» — вспомнил он, и молоток, вросший в его руку, ответил. Убийца стоял по ту сторону лавовой протоки, он сорвал с себя нагрудник, но лицо его по-прежнему скрывала маска. Жар не беспокоил убийцу. — Богам, даже самым забытым, брошенным, нужна еда. Слишком давно и глубоко их заковали.
• Ты не должен был добраться сюда, — продолжил убийца, вскидывая автомат. Ствол его раскалился до вишневого цвета. — Им хватило бы подношения наверху.
• Сними маску, — сказал Григорьев, — я хочу посмотреть на тебя, Нина.

Она отбросила ее как личину, сняла вместе с кротким, немного удивленным выражением лица, которое было так дорого Григорьеву. Теперь он понял, что его так привлекало. Исступление. Страсть. Ниночка горела с трудом сдерживаемым чувством.

• Ты бы сжег себе ноги, — Нина выбросила магазин, он растекся у ее ног в серебристую лужицу, вставила новый, передернула затвор, — умирал долго, красиво. Им бы хватило.
• Нет, — Григорьев поднял молоток. Он слышал, как ворочаются в своих снах боги. — Они достойны большего.

С такого расстояния она не могла промахнуться. Очередь вспорола грудь Григорьева, и он рухнул в бурливую, готовую его принять, реку лавы, ушел с головой.

Нина выпустила очередь ему вслед. Пули растворились в лаве без следа.

Нина прикрыла лицо рукой, ноги ее подвели, разъехались, она сползла на зад, упала. Пальцы скользили по черепу, пучками выдирая волосы. Нина разрыдалась, боль ножом била ее в живот. Нина слышала, как разочарованно стонут скалы, как хлюпает лава, останавливаясь. Остывая. Нина боялась поднять взгляд, чтобы не встретиться с тысячей других.

• Им не плевать, — услышала она голос Григорьева, и не сразу различила его среди остальных звуков. Нина оторвала руки от лица, кожа сползала с ладоней кровавыми перчатками. Григорьев стоял на горбу металлической рыбины. Не может быть! Его поднял на себя застывший лавовый поток. — Боги хотят говорить.

Молоток Григорьева вспорол шкуру лавовой акулы, вырвал трепещущий кусок огненной требухи и метнул в грудь Нины. За миг до того, как он ворвался в ее тело, Нина услышала восторженный вопль. Боги кричали. Их глаза треснули. По щекам богов текли огненные слезы. Даже те их них, что отдаленно не напоминали живых существ, снизошли и открыли глаза.

Нина закричала в ответ. Утроба ее превратилась в огромный нескончаемый факел, негасимый тигель расцвел в ее груди, зубы Нины превратились в алмазы, из ее ноздрей хлынул первозданный свет.

• Я внимаю тебе, Повелитель! — склонился Григорьев, упав на одно колено и поднося Нине свой молот.
• Иди и расскажи всем обо мне.

Григорьев встал и пошел вверх по ступеням. И ад следовал за ним.

Григорьев поднимался и расшибал своим молотом узилища богов, и магма, что шла следом, забирала их души, освобождала и возвращала в свою плоть и кровь. Григорьев считал ступени, и звук его голоса сотрясал твердь, и гора стонала, поднимая над вершиной столбы дыма, предупреждала людей, что грядет посланник. Григорьев говорил с богами, и те давали ему советы, как уничтожить мир. Ведь не было никого, кто знал бы это лучше, чем они.