Красная шапочка feat.The Freak Circus

На самой окраине города, где тропа уже еле была затоптана ногами, стоял одинокий домик. Жили в нём трое: Джестер, которого в шутку и со зла прозывали «мамочкой», лишь чтоб подразнить, вечно занятый Билетёр и МС.

В местной деревушке МС все знали по одному: по длинному плащу из плотной ткани, цветом алой крови, чьё лицо всегда скрывал большой капюшон.

Как-то раз Джестер обратился к МС:

— Коломбине нездоровится. Отнеси ей это. Пусть выздоравливает.

Он указал на корзинку, где аккуратно лежали миндальные трубочки, клубничные пирожные и пучок сушёных трав — мяты и чабреца. Всё утро в доме стоял сладкий дух: Билетёр, отложив свои билеты и расписания, готовил эти гостинцы для знакомой.

— Иди напрямик, через лес. Не болтай по дороге ни с кем. Просто доставь.

МС кивнул, взял корзинку и вышел. Алая ткань плаща тут же встрепенулась и забилась на порывистом ветру.

Путь через лес был самым коротким. Протоптанную тропинку душили высокие деревья, трава с кустами шепталась под ногами, и весь лес гудел тихим, настойчивым предостережением.

Из глухой чащи внезапно блеснули два зелёных огня. Из тени, будто сама тьма обрела форму, вышел он — статный, с хищным изяществом, в бархатном костюме цвета мха и гниения, отороченном чёрной пелериной в алые сердца. Кудри струились по скулам, обрамляя разрез глаз-щелочек. Из-под чёрных локонов торчали заострённые, чуткие уши, за спиной плавно вилял пушистый хвост. А глаза… Ярко-зелёные, светящиеся изнутри ядовитым фосфором. Весь его оскал был заточён в улыбке — слишком широкой, неестественной, обнажавшей ряд белых, острых как бритва зубов. Арлекин.

— Куда путь держим, Красная шапочка? — его голос обволакивал, как тёплый дым, оседая на коже мурашками.

МС молчал, вцепившись в ручку корзинки, памятуя о наказе.

— Не хочешь говорить? — «Волчок» сделал шаг, и воздух вокруг наполнился приторным ароматом — хвои, влажной земли и чего-то сладко-приторного. — А я по корзинке вижу… К больной? Знаешь ли, какой путь будет быстрее?

МС лишь молча указал пальцем в сторону светлого просвета меж деревьев.

— Прямая дорога — та, что через поляну, — не удержавшись, выдохнул МС.

— Ах! На той поляне растут такие цветы! Больной они очень понравятся, — Арлекин рассмеялся, прикрывая рот изящной ладонью. — Не буду задерживать тебя далее… Красная шапочка.

И, сделав театральный реверанс, мужчина растворился в чаще, не шагом, а бесшумным скольжением.

Пока МС неспешно шёл, срывая у дороги поздние цветы, Арлекин уже летел к домику хворающей, легко обогнув поляну и оставив за спиной медлительную фигурку в красном.

В дверь постучали. Коломбина, нежная и тихая даже в своей увядающей от болезни слабости, лежала на кровати. Увидев в оконце смутный зелёный силуэт, она подумала, что это её молчаливый влюблённый.

— За верёвочку дёрни — дверь и откроется, — ласково подсказала она, но голос её внезапно оборвался, когда дверь распахнулась сама, будто от мощного толчка.

За несколько мгновений в доме вновь осталась лишь одна душа. Не было громкого крика — только приглушённый звук рвущегося полотна, хруст и тихий, обрывающийся стон. Нежная Коломбина была разорвана, обглодана, съедена до конца. От неё остались лишь кровавые лоскутья на постели да пятна на половике.

В окне промелькнуло алое пятно — МС приближался. В голове «волка» созрела замечательная идея. Арлекин подобрал кружевной чепец, аккуратно забрался в осквернённую кровать и натянул одеяло до самого подбородка.

Когда в дверь постучали, он выдавил из себя тоненький, старческий голосок:

— За верёвочку дёрни… дверь и откроется.

МС вошёл и сразу направился к кровати, сердце сжалось от жалости — как же, видно, измучилась Коломбина.

— Коломбина, это я. Джестер и Билетёр передали гостинцев.

— Подойди ближе, дорогуша, — проскрипел голос из-под одеяла. — Слаба я стала, глаза плохо видят…

МС приблизился. И чуть поморщился — знакомый хвойный запах теперь горько смешивался с чем-то медным и тяжёлым.

— Коломбина… какие у тебя большие уши стали?

— Это чтобы слышать тебя лучше, дорогуша.

— А глаза… такие большие и будто светятся?

— Это чтобы лучше видеть тебя, сладенький.

— А зубы… — Одеяло сползло чуть ниже, обнажив кончик оскала. МС попытался отступить, но ледяной ужас сковал тело. — Почему у тебя они такие…?

Тут же одеяло слетело на пол, открыв взору немую кровавую сцену.

— Это чтобы съесть тебя, дурачок!

Арлекин вскочил с кровати, сбросив жалкий чепец. Его зелёная фигура заполнила собой всю комнату, затмив свет из окна. Один прыжок — и когтистые лапы сомкнулись на тонкой фигурке. Красный плащ мелькнул в воздухе, как всплеск свежей крови, и тут же исчез в тени. Насытившись, Арлекин растянулся на полу среди рассыпанных пирожных и разбросанных трав, погружаясь в глубокий, животный сон.

В это самое время мимо домика проходили охотники. Двое самых высоких в округе. Пьер — долговязый, угловатый, и Доктор — массивный и непроницаемый в своём длинном плаще и маске чумного доктора. Они услышали неестественную тишину, а потом — тяжёлое храпение из-за двери. Пьер почувствовал острую, физическую тоску — образ Коломбины, засевший в его влюблённом разуме, внезапно дрогнул и погас. Он, не сговариваясь с Доктором, распахнул дверь.

Картина внутри была ужасна. Хаос, кровавые следы и в центре — спящий мёртвым сном Арлекин с неестественно раздутым, поднимающимся и опускающимся животом.

— Он её… — хрипло прошептал Пьер. Его жёлтые глаза, обычно тусклые, вспыхнули сухой, безумной яростью. Он увидел знакомый лоскут платья Коломбины, прилипший к когтю зверя.

Они действовали молча. Доктор достал топор, как и Пьер. Без лишних усилий, одним точным ударом, они обрушили железо на грудь твари. Арлекин, захрипев, даже не успел проснуться. Появился разрез.

Из чрева зверя показался красный капюшон, а затем и останки МС, разорванного на несколько частей. Следом, аккуратно, почти с благоговением, они извлекли то, что осталось от Коломбины.

Арлекин был мёртв. Пьер стоял на коленях, дрожащими руками собирая на окровавленное одеяло хрупкие останки той, что околдовала его сердце. Доктор, поправив маску, смотрел в пустоту бирюзовыми стеклянными глазами. Лишь слёзы, медленно стекавшие из-под маски Пьера, оставляли чистые разводы в этом маленьком, тёплом царстве крови и отчаяния возлюбленного.