Красная лента
Артур Артур– Три минуты стоим, никаких перекуров!
«Когда человек не знает, куда ему ехать – он едет в Москву».
В вагоне пахло сыростью, лапшой быстрого приготовления. Кто-то открыл окно – и запахло разряженным после дождя воздухом и горелой травой.
Когда мама умерла, пахло сначала варёными овощами, а потом приторной отвратительно сахарной ватой. Сначала мамины подруги готовили салаты, а соседка Ирина Витальевна говорила: «Игорёк-то совсем малой. Как он с этим алкашом?», «Ира, потише!», «Да чего он понимает. Он, наверное, и не понял, что случилось». «Здрасьте, не понял! Дети, говорят, с самого рождения понимают всё».
Игорь понимал: мама – умерла, папа – никакой не алкаш, а самый лучший в мире папа.
– Тёть Ира – коза!
Когда у тебя нет права отказаться даже от колгот, права голоса – нет тем более. Но Игорь крикнул это «коза» – она, коза эта, вырвалась откуда-то из глубины души. Оттуда, куда Игорь припрятал всё самое драгоценное: воспоминание о том, как они с мамой ходили на рынок, он выпрашивал живого гуся, а она купила ему игрушечный грузовик – и он тоже был хорош, лучше гуся даже. Там же – папина «копейка», на которой они всей семьёй ездили на море. Папа купил ему у дороги надувной круг, а мама ругалась, что дорого.
Назавтра папа отвёл Игоря в парк – наверное, родители думают, что поход в парк может исправить всё. Играла противная весёлая музыка, сахарная вата казалась совсем не сахарной. Папа, сидя на корточках у лавки, глядя Игорю в лицо, сказал:
– Мы вдвоём теперь. Ну ты это… не бойся. Я это… тебя люблю.
Неуклюжий, сгорбившийся – отец говорил что-то про «мама пошла на небо», а Игорь смотрел отцу на ноги. Покоя не давала дырка на отцовых кроссовках – и кисловато-горький противный запах перегара.
Потом от отца всегда так пахло, и Игорь узнал, что это «перегар». Перегар пах бедой.
***
– Игорь, а чё ты в кроссовки не переобулся?
– Пацаны, стой! Скользко!
– А кто шампунь брал? Там ещё пол ящика оставалось!
Если тебе когда-то было семнадцать, мой читатель, ты наверняка помнишь, каким густым и сладким кажется утренний воздух – ещё нет пяти, и вот-вот рассвет. Однажды ты посмотришь на это утро откуда-то с высоты имени Прожитых лет, и это утро будет блестеть в шкатулке воспоминаний. Немножко в пыли и каплях холодной росы. Утро, в которое ты ещё совсем пьяный, а впереди – лето. Впереди – ещё много лет.
– Пухлый за гитарой на такси поехал. Ленок, шампанское будешь? Давай стакан!
– Он сигареты мои увёз! Мужики, есть сига?
Встречать рассвет после выпускного – это мужские пиджаки на девичьих плечах, это берег реки Зуша – сколько ни чисти его, захламленный, но, если не смотреть под ноги – а только вперёд, очень красивый. Это выдохшееся шампанское в пластиковых стаканах, выпитое «через тягу», это вдохнуть гелий из шара и петь песню группы «Сектор Газа», это послать «Пухлого» за гитарой и так и не узнать, что он уснул, даже не стянув нарядные брюки. Эти брюки он больше никогда не наденет. Однажды только – лет через 10. «Кать, гляди, какой худой был» – снимет, сложит. Аккуратно – но в мусорный пакет.
– Игорёк, подлить? Слушай, а ты куда поступаешь-то?
– Куда возьмут. Главное, отсюда подальше.
– Я в армейку сначала. А там, глядишь, по контракту пойду. Там квартиру дают – и зарплата хорошая. Ирка только ноет, мол, как, целый год. А я так решил – не дождётся, и хрен с ней! Слушай, а как ты батю-то оставишь? Вообще без тебя не просохнет.
Игорь отвернулся, посмотрел в сторону моста – полчаса назад такси уехало по этой дороге с Пухлым.
– Что-то гитара не едет. Я это. Пойду.
– Игорёк, ты обиделся, что ли?
– Чё он ушёл-то?
– Да обиделся, по ходу. Не, ну а чё? Я не прав разве? Батя его на неделе под дождём у подъезда валялся. Я что, виноват, что он алкаш?
– Нормальный он мужик. Бухает только. Мать говорит, раньше у них на рынке была палатка с кассетами. Могли бы нормально жить.
– Да Гарик всю началку синий ходил, помните? И вонял ещё. Мамка моя ему мои вещи отдавала: он как-то ко мне в гости пришёл, а у него дырка на кроссовках – на подошве прямо. Она мне, правда, с ним и общаться потом не разрешала. Думала, это я от него вшей подцепил.
– Да небось от него. Ты у них дома был? Там диван в клопах и вся хата в шкаликах. И кореша батины каждый день трутся, магнитофон гоняют и водку глушат.
– Пацаны, остались сиги у кого?
***
– Пришёл? Поди позавтракай – я картошку сварил и кильку купил в томате.
Отец сидел на старом табурете, у которого то и дело отваливалась ножка – и теперь тоже вот-вот отвалится, а потому табурет в кухне всегда был приставлен к стене.
– Гарик, сгоняй, а. Нога что-то ноет – перед дождём, наверное. Я дам. И Святого Георгия пачку. Можешь себе чего взять.
Одиннадцать лет назад отец говорил ему, сидя на корточках у лавки: «Мы вдвоём теперь. Ну ты это… не бойся. Я это… тебя люблю».
Каждый день отец говорил продавщице алкогольного отдела магазина «Надежда», что на углу дома: «Танюш, ты сегодня обворожительна! Мне столичную. Почём там она, сто семь? Сто девять?».
Неделю назад Игорь сказал кассиру на вокзале: «В одну сторону».
Игорь прятал билет и паспорт в шкафу с видеокассетами – между двумя сборниками советских мультфильмов. Несколько раз в день он бегал их проверять – на месте ли. Билеты и паспорт всегда оказывались на месте – и Игорь, озираясь, снова их прятал.
В шкатулке с маминой фотографией и обручальным кольцом он прятал десять тысяч рублей, подаренные бабушкой на выпускной.
– Бать, где деньги? Ба-тя!
– А чё? Ныкаем от отца, да? Отец хлеб доедай, а мы ныкаем? Я от тебя что-то нихера не ныкал! На море? На! «Папочка, шукаладочку» – на, сына! А мы от бати ныкаем, пусть батя с голоду подохнет! Да? Я тебя одиннадцать лет кормил, чтобы ты мне в рожу плюнул?
Игорь не помнил отца трезвым.
Только тогда – когда они ехали на море, и папа купил дурацкий надувной круг. Отвратительный надувной круг.
– Это мои деньги! Мне бабушка подарила!
– Твои? Ну и хуй с тобой! Выродок! И нахуй чтоб не ел тут! И вали отсюда!
Отец полез в карман – куда-то до самых колен растянутых тренировочных штанов – вытащил скомканные купюры и мелочь – и бросил на пол.
Две тысячи триста сорок два рубля.
***
– На полторы вышло. Будете сдавать?
– А когда выкупить можно?
– Неделю бесплатно держим, потом проценты. Через три месяца выставим.
– Давайте.
– Вот тут и тут подпись.
«Кольцо обручальное, 3 грамма».
Мама, конечно, простит – мамы умеют прощать всё.
***
Вы когда-нибудь уезжали из дома куда-то, где вас не ждут?
Это часто случается предрассветным утром – и перрон кажется пустым, даже если заполнен людьми. Светит какой-нибудь дурацкий фонарь, у него кучкуется мошкара, а у вагонов – кучкуются люди. «Валя, позвони, как приедете!», «Гриш, держи сумку», «А где билеты наши? Посмотри у себя!»
– Молодой человек, это пятый – вам во второй. Чего ж все с утра такие! Побыстрее, пять минут до отправления.
***
В квартире номер 11 в трёхэтажном доме по улице Кирова худой мужчина в трясущихся руках держал тетрадный листок и безмолвно рыдал, открыв рот с остатками зубов.
На письменном столе лежала красная лента выпускника и полторы тысячи рублей.
В вагоне пахло сыростью, лапшой быстрого приготовления. Кто-то открыл окно – и запахло разряженным после дождя воздухом и горелой травой.
«Поезд приближается к станции Москва-Курская».