Краски

После того вечера мир для них обоих перевернулся с ног на голову. Они не обсуждали свой новый статус — не было разговора «кто мы друг другу?», ни пафосного предложения встречаться. Они просто стали парой. Это не требовало слов. Это чувствовалось в каждом сообщении, в каждом случайно брошенном взгляде, в том, как их пальцы сами собой переплетались при встрече. 

Кеша стал приходить домой к Русе почти каждый день после работы. Он заканчивал мыть полы, переодевался в подсобке, прыскал на себя купленным по такому случаю дешевым, но приятным одеколоном с запахом «свежести» и мчался через весь город. У него даже появились там свои вещи — персональная кружка, которую Руся купил специально для него, и свои пушистые тапочки в виде черно-белых панд, которые Руся вручил ему со словами «чтобы твои ножки не мерзли на холодном полу». Кеша, надевая их впервые, чувствовал, как к горлу подкатывает комок нежности. 

Их переписки, которые раньше были полны дурацких мемов с котами, стикеров с аниме-персонажами и поверхностных обсуждений «кто сильнее: Годжо Сатору или Сукуна», стали глубже, интимнее, опаснее в своей откровенности. Они словно снимали слой за слоем защитную броню, обнажая друг перед другом самые уязвимые части своих душ. Они могли писать друг другу о своих страхах, мечтах и детских травмах до трех, до четырех часов ночи, пока глаза не начинали слипаться, а буквы не расплывались перед глазами.

Руся, в одну из таких ночей, признался голосовыми сообщениями, полными долгих пауз и нервных вздохов, что всю жизнь боялся быть собой. Что с самого детства чувствовал это давящее, удушающее несоответствие между тем, что он чувствует внутри, и тем, чего от него ожидает общество. Что мама плакала, когда впервые застукала его, тринадцатилетнего, примеряющим ее старые платья. Что одноклассники травили его за женственные черты лица, обзывали «девчонкой» и хуже. Что институт, который должен был стать местом свободы, стал просто новым полем битвы, где нужно было мимикрировать под «нормального парня», прятаться за неловкими шутками. Он писал: «Я думал, что никогда не смогу показать себя настоящего хоть кому-то. Что меня никто и никогда не полюбит таким».

Кеша, читая эти сообщения в темноте своей убогой комнаты в общаге, чувствовал, как по его щекам катятся слезы. Не от жалости, а от острой эмпатии. Он ответил не сразу, долго набирал и стирал текст, а потом просто записал голосовое — хриплое, сбивчивое, полное той же обнаженной боли: «Я тоже всю жизнь чувствовал себя невидимкой, Русь. Пустым местом. На меня смотрели либо с презрением, либо вообще не смотрели. Я думал, что так и сдохну в одиночестве, и никто даже не заметит. А потом в бар зашел ты. И впервые за всю жизнь я почувствовал себя... живым».

Они оба нашли друг в друге не просто возлюбленных, а лекарство. Бальзам на старые раны.

Но, как это всегда бывает, их взаимное притяжение росло не только на хрупком эмоциональном, но и на мощном физическом уровне. Их поцелуи, когда-то робкие и невесомые, стали дольше, глубже, смелее. Теперь это были не просто касания губ — это были исследования, в которых участвовали и языки, и зубы, и дыхание. Их объятия стали крепче, отчаяннее, словно они пытались врасти друг в друга, стать единым целым. А взгляды... взгляды стали откровенными, тяжелыми, полными того самого, невысказанного, животного желания, которое висело в воздухе душным маревом каждый раз, когда они оставались наедине.

Кеша мучительно, до боли в паху, хотел большего. Он хотел изучить каждый сантиметр этого тела, хотел почувствовать Русю всего. Но его сковывал все тот же проклятый страх и девственная неопытность. Он до ужаса боялся сделать что-то не так, причинить боль, спугнуть это хрупкое создание. Он ждал знака. 

И знак был послан.

В очередной, ничем не примечательный четверг, когда Кеша сидел в тесной, пропахшей хлоркой и сигаретами подсобке бара, его телефон завибрировал, оповещая о новом сообщении. Это был Руся. Как всегда, он приглашал Кешу к себе посмотреть аниме, но к сообщению на этот раз прилагалось фото. Кеша открыл чат, развернул изображение на весь экран, и мир вокруг него перестал существовать.

У него буквально перехватило дыхание, и он, сжимая телефон в ставших вдруг липкими и ватными пальцах, чуть не выронил его прямо в ведро с мутной, грязной водой, стоявшее у его ног. Сердце бухнуло в груди так, что на мгновение потемнело в глазах.

На фотографии, сделанной явно в расслабленной, домашней обстановке, были запечатлены ноги Руси. Они лежали на том самом пушистом пледе, который Кеша помнил на ощупь, на котором они вместе засыпали. Розовая юбочка была едва видна на заднем плане, но она добавляла контекст. Основной же фокус был на его ногах. Они были затянуты в новые, невероятно красивые белые ажурные чулки с тонким узором из цветов и завитков, который вился по икрам. Чулки заканчивались широкой полосой нежного кружева у самого основания бедра, врезаясь в мягкую плоть, создавая этот сводящий с ума контраст между белым нейлоном и молочной кожей. Руся, по своему обыкновению, игриво, скрестил свои изящные лодыжки. Но главная деталь, убившая Кешу, была в том, что на одном из бедер, прямо поверх чулка, красовался тот самый чокер, который обычно был на его шее. Видимо, он баловался перед зеркалом, примеряя его и туда. 

К фотографии прилагалась подпись:

Руся ´｡• ω •｡`:

жду ≧▽≦

захвати моти, если не сложно

смотреть будем уже знакомое, так что... 

можно особо не всматриваться в экран ;)

Это был не просто намек. Это была сирена воздушной тревоги. Это была неоновая вывеска, кричащая «ВЪЕЗД РАЗРЕШЕН» над воротами в рай. 

Кеша весь покрылся испариной. Его бросило в жар, а затем в холод. Подсобка показалась ему вдруг невыносимо душной и тесной. Стыд, возбуждение, страх перед неизвестностью и дикая, первобытная радость смешались в его душе. 

Он переодевался после смены с такой нервной скоростью, что едва не порвал свои единственные приличные джинсы. Он все-таки нашел эти проклятые моти и теперь стоял перед дверью Руси, чувствуя, как бешено колотится сердце.

Дверь открылась. Руся был именно в том самом наряде с фотографии, но вживую он выглядел в тысячу раз сногсшибательнее. Он выглядел расслабленно и в то же время взволнованно. В его глазах плясали чертики. Он, не дав Кеше опомниться, ловко выхватил из его оцепеневших рук коробку с моти, поставил ее на столик и, ухватив Кешу, потянул его в комнату, усаживая на диван.

— Ты сегодня какой-то напряженный, — промурлыкал он, усаживаясь рядом и грациозно закидывая ногу на ногу, отчего юбка предательски задралась еще выше. Он включил аниме, но звук убавил почти до минимума. — Расслабься. Я не кусаюсь. Ну, почти.

Началась «Судьба», но это была лишь декорация. Руся, сидящий рядом, был самим воплощением соблазна. Он постоянно ерзал, якобы устраиваясь поудобнее, и каждое его движение заставляло юбку скользить по бедрам. Он поправлял край чулка, и его пальцы нарочито медленно проводили по кружевной резинке, по обнаженной полоске кожи.

А потом это случилось. 

Руся, издав тихий вздох и пробормотав что-то неразборчивое про «ужасно затекшие ножки после целого дня за мольбертом», развернулся всем корпусом и, одним плавным движением откинув в сторону плед, положил свои ноги, обтянутые скользким нейлоном, Кеше на колени. Это движение было настолько естественным и в то же время настолько шокирующе интимным, что Кеша перестал дышать. Тяжесть и тепло его ног мгновенно прожгли толстую ткань его джинсов. Он почувствовал жар его тела, каждой клеточкой своих ног.

Кеша застыл, не зная, куда деть руки. Сначала он просто сидел, боясь пошевелиться. Но Руся на этом не остановился. Он сделал вид, что отчаянно тянется за коробкой с моти, стоящей на дальнем краю столика, и для этого ему пришлось изогнуться всем телом. При этом его ноги пришли в движение. Медленное, обманчиво-ленивое, но целенаправленное. Его ступня в ажурном чулке скользнула вверх по бедру Кеши переместилась выше к животу на мгновение замерла, а затем, с самым невинным, ангельским видом, легла точно в район паха, чуть надавив.

Кеша дернулся всем телом, как от удара током. Глухой стон застрял у него в горле. Его тело отреагировало мгновенно, независимо от заторможенного стыдом мозга. Под грубой тканью джинсов стало мучительно тесно. Руся, явно почувствовав столь бурную и однозначную реакцию под своей нежной ступней, тихо, но очень довольно хмыкнул и продолжил свои медленные, мучительные поглаживания, уже более уверенно и настойчиво.

— Руся... — только и смог выдавить из себя Кеша. Это был не протест, даже не близко. Его голос был низким, хриплым, сдавленным. Это была даже не просьба, а мольба. Мольба не останавливаться.

Руся, услышав эту интонацию, не убирая ног, грациозно приподнялся на локтях. Его взгляд из-под полуопущенных век был томным, а губы приоткрыты. Он подтянулся ногой еще выше и, глядя Кеше прямо в глаза, медленно поднес свою ножку, обтянутую белым чулком, к его лицу. Пальцы его ног замерли в миллиметре от губ Кеши. Это был жест безоговорочного доверия и абсолютной власти одновременно.

Кеша сглотнул. Его возбуждение достигло критической точки кипения. Весь мир сузился до этой ножки. Его мозг, наконец, сдался. Он больше не мог думать. Он мог только чувствовать. 

И он сдался.

Медленно, словно в трансе, он наклонил голову вперед и нежно, с трепетом поцеловал кончики его пальцев. Один за другим. Руся, почувствовав это прикосновение, тихо выдохнул, и его тело, только что натянутое как струна, обмякло. Он откинулся спиной на мягкие подушки дивана, закрыл глаза, полностью отдаваясь нахлынувшим ощущениям, позволяя Кеше вести.

Кеша же, войдя во вкус и осмелев от реакции Руси, начал покрывать его ступню медленными поцелуями. Он начал с кончиков пальцев. Он брал каждый пальчик по очереди, обхватывая его губами и слегка посасывая, чувствуя языком прохладную гладкость нейлона. Двинулся губами выше, к подъему стопы, оставляя на белом нейлоне влажные, быстро остывающие дорожки. Когда он добрался до выступающей косточки на лодыжке, то задержался там особенно надолго, обводя ее по кругу кончиком языка, медленно смакуя. 

Руся, все это время лежавший с закрытыми глазами, тихо и прерывисто вздохнул. Его дыхание участилось еще сильнее.

Кеша, подбадриваемый этими тихими, едва уловимыми знаками одобрения, двинулся дальше. Его губы заскользили вверх по икре, целуя затейливый узор чулка. Прохлада чулка приятно контрастировала с жаром его собственного рта, делая ощущения еще более острыми. Он поднимался все выше, оставляя за собой мокрую дорожку. Его пальцы бережно поддерживали ногу Руси под коленом, ощущая ее идеальную форму. Прямо перед его глазами, в нескольких сантиметрах, был край кружевной резинки. Нежная, широкая полоса белого гипюра туго обхватывала бедро Руси, слегка врезаясь в мягкую кожу. А выше, над этой резинкой, начиналось то самое — участок обнаженной, ничем не прикрытой кожи. Здесь он остановился всего на мгновение, переводя дыхание. А затем сдался. 

Он прижался губами к этой обнаженной, бархатистой коже чуть выше резинки. Она была невероятно горячей и нежной. И он начал целовать ее — жадно, голодно, с той отчаянной страстью, которую так долго сдерживал. Это больше не были легкие, трепетные поцелуи. Он приникал к бедру всем ртом, скользил губами вверх и вниз, к самой резинке и обратно, сминая, пробуя на вкус. Вкус его кожи сводил с ума.

Он слегка прикусил нежную плоть, зажав ее между зубами, и Руся дернулся, издав тихий, удивленный всхлип. Но Кеша тут же с нежностью провел языком по месту укуса, зализывая, успокаивая легкое покраснение. Он посасывал кожу, оставляя на белоснежной внутренней поверхности бедра багровый засос. Он метил его. Этот жест, этот примитивный, собственнический акт, заставил его самого тихо застонать от удовольствия.

И тогда Руся застонал.

Это был уже не тот тихий, игривый смешок. Этот стон был наполнен чистой смесью наслаждения и мольбы, что у Кеши перехватило дыхание. В нем не было ни капли притворства или наигранности, как в дешевых видео. И этот звук ударил по оголенным нервам Кеши мощнее, чем любой визуальный образ. Кеша почувствовал, как по его спине прокатилась горячая, колючая волна мурашек.

Но вишенкой на этом торте, той самой деталью, которая свела Кешу с ума окончательно, стало то, как прозвучало в этом стоне его собственное имя. Это не было просто слово. Не было просто обращением. Его имя — «Ке-е-еша-а» — Руся не выкрикнул, не прошептал, а именно простонал. Звук его имени, сорвавшийся с губ запредельно прекрасного, извивающегося под ним создания, навсегда отпечатался в его памяти.

Кеша, вдохновленный этим стоном, утроил свои усилия, и Руся начал выгибаться навстречу его губам. Его спина начала медленно изгибаться дугой. Его тело двигалось само. Он вжимался в его рот, стараясь сократить и без того ничтожное расстояние, стать еще ближе. Его дыхание окончательно сбилось, став частым, рваным и прерывистым. Он дышал поверхностно, короткими, жадными глотками, словно ему не хватало кислорода. Руся уже не понимал, где находится. Весь мир для него сузился до этих губ на его бедре, до этого языка, до этих влажных, сводящих с ума звуков, до имени Кеши, которое он повторял как мантру, уже не контролируя себя. 

Руки Кеши, набравшись смелости, которую он и не подозревал в себе, скользнули решительно и в то же время трепетно под розовую юбку, задирая ее вверх. Его пальцы наткнулись на горячую, обнаженную кожу. 

Под юбкой ничего не было. Вообще ничего.

Кеша замер на секунду, глядя на открывшееся ему зрелище. Перед ним была самая сокровенная часть тела Руси. Его возбужденная плоть стояла, прижавшись к животу. Головка была влажной, блестящей, истекающей прозрачной капелькой смазки. Это честное свидетельство того, насколько сильно Руся его хотел. 

Не в силах больше ждать ни единой секунды, он наклонился и обхватил губами горячую, пульсирующую плоть, взял в рот, стараясь изо всех сил делать это так, как он запомнил из своих ночных гугл-поисков. Вкус был ошеломляющим. Не противным, нет, а просто... настоящим. Вкусом самого Руси, его желания, его уязвимости. Кеша обхватил губами головку, стараясь не задевать зубами, и начал двигаться — сначала неуверенно, медленно, прислушиваясь к реакции, но с каждым движением все более осмелевая. Его язык обводил уздечку, скользил по всей длине, а губы создавали ритмичное, скользящее давление. Он старался изо всех сил, желая доставить Русей такое же немыслимое удовольствие.

Реакция не заставила себя ждать. Руся громко, отрывисто вскрикнул. Его тело дернулось, а тонкие, изящные пальцы обеих рук в одно мгновение взметнулись и судорожной хваткой вцепились в плечи Кеши. Его бедра инстинктивно подались вверх, навстречу этому горячему рту, требуя большего, и в то же время он слегка пытался отстраниться, настолько острыми были ощущения. Он не контролировал ни единого своего движения, полностью отдавшись во власть Кеши и тех невероятных, совершенно новых для него ощущений, которые тот ему дарил.

Кеша старался изо всех сил. Он вкладывал в каждое движение губ и языка всю свою нерастраченную нежность, всю свою благодарность, всё свое восхищение этим невероятным человеком. 

Он растворялся в этих сладких стонах, которые срывались с губ Руси. Каждый стон был для него как личная победа, как знак того, что он все делает правильно. Он растворялся в этих цепких пальцах на своих плечах, которые то сжимались до боли, то ослабевали, гладя и поощряя. Он растворялся в запахе — в сложном, многогранном аромате их тел. Он растворялся во вкусе — в этом настоящем вкусе Руси, который стал для него самым желанным лакомством на свете.

Продолжая свои старательные ласки, Кеша, движимый желанием исследовать каждый миллиметр этого тела, подарить ему максимум удовольствия, начал медленно, дюйм за дюймом, опускаться губами и языком ниже. Его язык спускался все дальше, туда, где было самое горячее, самое сокровенное место. 

И вдруг, совершенно неожиданно, кончик его языка наткнулся на что-то твердое, чего здесь быть никак не должно было.

Кеша замер. Он отстранился — всего на пару сантиметров, ровно настолько, чтобы его затуманенный взгляд смог сфокусироваться. Его глаза часто заморгали, пытаясь осознать увиденное. Губы все еще были влажными и приоткрытыми. А взгляд его был прикован к неожиданной, совершенно выбивающейся из колеи детали.

В Русе была анальная пробка.

Она была маленькой, изящной, явно подобранной специально для первого раза, чтобы не причинять дискомфорта. На внешнем конце пробки красовался большой сверкающий камень насыщенного розового цвета. 

Кеша медленно, все еще тяжело дыша, поднял на Русю вопросительный взгляд. В его глазах читался немой вопрос. Руся, все это время наблюдавший за ним сквозь полуопущенные ресницы, залился густой, пунцовой краской, которая мгновенно растеклась от щек до самых корней волос. Он резко, как ребенок, которого застукали за чем-то постыдным, закрыл свое пылающее лицо обеими руками, не в силах вынести этот момент абсолютной интимности.

— Не смотри так... пожалуйста, — прошептал он сдавленно, приглушенно, сквозь ладони. — Я просто... я готовился... 

Это признание, такое честное и уязвимое, стало последней каплей. Кеша понял, как сильно Руся его ждал, как долго и тщательно готовился к этому вечеру, как сильно он ему доверяет. Он хотел, чтобы их первый раз был идеальным. И Кеша просто обязан был сделать его идеальным. Аккуратно, стараясь не причинить ни малейшего дискомфорта, он медленно вытащил пробку и отложил ее в сторону. 

Прежде чем Руся успел хоть что-то сказать — возможно, поблагодарить, возможно, смущенно пошутить, чтобы разрядить обстановку, — Кеша снова приник к нему губами. Но теперь он опустился ниже, туда, где только что была пробка. Не давая Русе ни секунды на раздумья, ни единой возможности засмущаться или запротестовать, он начал делать то, чего Руся никак не ожидал.

Его язык скользнул по самой уязвимой части тела Руси, и эффект был подобен взрыву. Руся вскрикнул громче прежнего. Этот крик был совсем не похож на предыдущие стоны — он был отрывистым, полным абсолютного наслаждения, смешанного с неверием. Он не ожидал этого. Он даже представить себе не мог, что Кеша способен на такую чувственную и откровенную ласку, на которую не каждый опытный любовник решится.

— Кеша... Кеша, что ты... о боже... — попытался выдохнуть Руся, но слова рассыпались, превратились в бессвязное, сбивчивое бормотание, прерываемое новыми стонами. Его руки метнулись к голове Кеши. Изящные пальцы зарылись в его густые, слегка влажные от пота волосы. Он не мешал — он, наоборот, притягивал голову Кеши к себе еще ближе, еще глубже, бессознательно требуя продолжения этой сводящей с ума ласки.

Через некоторое время Кеша медленно, почти неохотно приподнялся на руках. Его мышцы гудели от напряжения и усталости, но это была приятная усталость, какой он никогда раньше не испытывал. Он замер в этом положении, возвышаясь над Русей по обе стороны от его плеч, и на мгновение просто залюбовался открывшимся ему зрелищем. 

Руся лежал под ним раскрасневшийся, растрепанный, совершенно потерянный для этого мира. Его челка прилипла к влажному лбу, разметаясь по подушке. Щеки его пылали лихорадочным румянцем. Губы были чуть приоткрыты, и сквозь них вырывалось частое, все еще не восстановившееся дыхание. Но главное, что заставило сердце Кеши сжаться до сладкой боли — это глаза Руси. Его огромные, бездонные, карие глаза, которые сейчас блестели от непролитых слез чистого наслаждения, скопившихся в уголках на пушистых ресницах.

Глядя в эти глаза, Кеша почувствовал, как к горлу подкатывает тугой, горячий комок. Он не мог больше ждать ни секунды. Он наклонился и поцеловал его в губы — глубоко, мокро, страстно. И пока их губы были слиты в этом страстном поцелуе, Кеша, действуя наощупь, не прерывая контакта, стянул с себя мешающие, ставшие вдруг невыносимо тесными джинсы и белье. Ткань зашуршала, сползая вниз по его бедрам, и он, нетерпеливо дернув ногами, окончательно сбросил их на пол, где они и остались лежать. Теперь их больше ничто не разделяло — ни ткань, ни сомнения. 

Продолжая целовать, он медленно и осторожно вошел в него. Он останавливался при малейшем напряжении, давая Русе время привыкнуть, принять его в себя. И Руся застонал прямо в поцелуй. Его губы раскрылись шире, дыхание стало еще более частым и горячим, но он не отстранился, не попросил остановиться. Наоборот, он подался бедрами навстречу, приглашая глубже.

Это было даже лучше, чем он себе представлял. Ощущение полной наполненности для Руси и ощущение запредельной близости для Кеши. Его обхватывало тугое, горячее, тепло, которое пульсировало в такт биению сердца Руси. Это было не просто физическое проникновение — это было слияние не только тел, но и душ. Они стали единым целым, одним организмом, дышащим в унисон. 

Кеша начал двигаться. Сначала медленно, задавая размеренный, глубокий ритм, давая им обоим привыкнуть к этому новому ощущению. Он ловил каждую реакцию Руси, каждое его движение, каждый вздох. Но постепенно, подстегиваемый его умоляющими стонами, его ритм начал ускоряться. Он стал двигаться быстрее и увереннее. Он ловил этот сводящий с ума, идеальный ритм, и движения бедер Руси, который, инстинктивно подстроившись, обхватил его своими ногами, скрестив лодыжки у него на пояснице. Руся прижимал его к себе так сильно, с такой отчаянной силой, словно боялся, что он может исчезнуть, раствориться, что это все окажется сном.

Мир вокруг окончательно сузился. Он схлопнулся до их сплетенных тел, двигающихся в унисон. До их жаркого, смешанного дыхания, которым они обжигали лица друг друга. До тихих, влажных, чувственных звуков их единения, которые заполняли собой все пространство маленькой студии. Не было больше ничего — только они двое, этот момент, это невероятное ощущение абсолютной близости.

Руся достиг своего пика первым. С его губ сорвался почти крик, полный экстатического освобождения. Это ощущение — этот внутренний жар, эта неконтролируемая, ритмичная пульсация его мышц, эти сладкие, затухающие спазмы, которые волнами расходились по его телу — подтолкнуло Кешу к самому краю пропасти.

Он понял, что больше не выдержит ни секунды. Инстинктивно, движимый остатками самоконтроля и заботой, он вышел из него в самый последний момент. И с низким, хриплым, гортанным стоном закончил прямо на внутреннюю сторону бедра Руси. Горячие, густые капли упали на то самое ажурное кружево чулка, которое он целовал, казалось, вечность назад. 

Обессиленный, полностью опустошенный и в то же время наполненный до самых краев нежностью, Кеша рухнул на Русю, уткнувшись мокрым лбом в изгиб его шеи. Он чувствовал, как бешено колотится его сердце, вторя его собственному. Они оба не могли вымолвить ни слова, только тяжело дышали. Они так и уснули, сплетенные в безумный клубок из уставших тел.

Первые лучи солнца, пробившись сквозь неплотно задернутые шторы, залили студию мягким медовым светом. Руся проснулся первым. Это произошло не резко, не от будильника или уличного шума, а плавно, словно он выныривал из глубин самого спокойного сна в своей жизни. Было еще очень рано. Город за окном только начинал просыпаться. Он почувствовал приятную тяжесть на своей груди и, медленно опустив взгляд, сначала увидел лишь макушку. Это была голова Кеши. Тот спал, уютно устроившись щекой на груди Руси, прямо поверх его белой футболки, смешно приоткрыв рот.

Руся улыбнулся, чувствуя, как сердце распирает от тихой, спокойной радости. Это было совершенно новое для него чувство — чувство глубокого, абсолютного покоя и правильности происходящего. Он вспомнил события вчерашней ночи, и по его телу прокатилась волна тепла. Это было не просто классно. Это было правильно. Это было началом чего-то очень большого и важного. Он чувствовал легкую, тянущую боль в мышцах — там, где соприкасались их тела, — и эта боль была как напоминание. Как физическое доказательство их близости, их единения, их любви.

Стараясь не разбудить Кешу, который все так же безмятежно посапывал, Руся осторожно, по сантиметру, выполз из-под его руки. Он понял, что лежит в одной лишь футболке, а его юбка и чулки сползли и сбились где-то в ногах. Он тихо встал с дивана, и его взгляд упал на мольберт.

Вдохновение. Оно нахлынуло на него внезапно. Мощное, неконтролируемое желание творить. Это было то самое чувство, которое он так любил, — чувство, когда идея, образ, цвет пульсируют в кончиках пальцев, требуя немедленного выхода, не давая думать ни о чем другом. Он должен был это сделать. Прямо сейчас. Он подошел к мольберту и из-за драпировки достал холст. 

Это был портрет Кеши. Его тайный проект, его сокровенная работа, о которой он не рассказывал никому, и уж тем более самому Кеше. Он работал над ним уже несколько недель, с того самого момента, как понял, что влюбился. Он пытался передать в этом портрете всё то, что так любил в нем, — игру света в стеклах его нелепых очков, его немного неловкую, но такую искреннюю улыбку, его добрые, чуть уставшие глаза, даже его дурацкую толстовку. Портрет был готов процентов на шестьдесят: лицо и шея были тщательно прописаны маслом, со всеми тенями и полутонами, а вот свитер, плечи и фон оставались лишь грубым, приблизительным наброском углем.

И сейчас, в это тихое, наполненное солнцем утро, глядя на спящего Кешу, Руся понял, чего не хватало картине. Свечения. Того самого утреннего света, который сейчас заливал комнату. Он тихо выдвинул ящик с красками, взял палитру и начал работать.

Это была магия творчества. Он весь отдался процессу. Он работал увлеченно, самозабвенно, не замечая ничего вокруг. Его пальцы быстро пачкались в краске, и он машинально, не глядя, вытирал их прямо о свою многострадальную белую футболку. На его щеке появился небрежный мазок ультрамарина, на бедре, выглядывающем из-под короткой футболки — пятно желтой охры. Он был перепачкан краской с головы до ног, словно шаловливый ребенок, и это было самое прекрасное, самое гармоничное его состояние. Он был в своей стихии. Он был художником. И он был счастлив.

Кеша проснулся от того, что солнце настойчиво светило в глаза. Он недовольно поморщился, перевернулся на спину, потянулся так, что хрустнули суставы, и не сразу понял, где находится. Знакомый запах масляных красок, благовоний и ванили мягко вернул его к реальности. Он приподнялся на локте, сонно щурясь.

Руся стоял у мольберта. Утреннее солнце путалось в его растрепанных русых волосах. Он был в одной футболке, которая едва прикрывала ягодицы, и весь был перепачкан краской, словно шаловливый ребенок. Он стоял, чуть склонив голову набок, и сосредоточенно водил кистью по холсту. В этом моменте было столько чистоты, столько жизни, столько неподдельной, естественной красоты, что у Кеши защемило сердце.

Это был его парень. Талантливый, красивый, нежный, домашний, родной и любимый человек. Его художник, его Руся. И от осознания этого Кешу захлестнула такая волна нежности и гордости, что он не мог больше молчать.

— Доброе утро, — тихо сказал он, боясь спугнуть это волшебное мгновение.

Руся, который был полностью, на сто процентов погружен в свою работу и не слышал ничего вокруг, вздрогнул от неожиданности. Кисть в его руке дернулась, и он, пискнув, быстро схватил холст и спрятал его за спиной. Его лицо залилось знакомой розовой краской.

— К-кеша! Ты проснулся! — воскликнул он высоким, испуганным голосом. — Я думал, ты еще спишь...

— Что рисуешь? — Кеша, игнорируя его панику, сладко потянулся, с мягкой улыбкой глядя на перепуганного Русю.

Руся прижал картину к груди, пряча изображение. Он не мог показать незаконченный портрет. Это должен был быть сюрприз. Идеальный, вылизанный до последнего мазка. А говорить, что он рисует его, было слишком стыдно.

— Это пока секрет! — затараторил он, пятясь к шкафу. — Ну, недорисованное, смотреть не на что. Как дорисую, обязательно покажу! Честно-честно!

Он быстро и неловко, чуть не споткнувшись о свои же чулки на полу, засунул холст в шкаф, подальше от любопытных глаз. Пока он возился, пытаясь задвинуть картину за коробку с красками, Кеша неслышно поднялся с дивана. Он подошел к Русе со спины и, когда тот, наконец, распрямился и облегченно выдохнул, обнял его, крепко и бережно. Он прижался грудью к его спине, обхватил руками за талию, а лицом уткнулся в изгиб его плеча, туда, где футболка сползла, оголяя нежную кожу. 

Руся замер на мгновение, все еще напряженный после испуга, но тут же расслабился. Он откинул голову назад, на плечо Кеши, и прикрыл глаза. Его руки легли поверх рук Кеши, скрещенных на его животе. Они стояли посреди этой маленькой, залитой солнцем студии, просто обнимаясь. Стук их сердец бился в унисон. Впереди был целый день, целая жизнь, и она была прекрасна.