Краски

Бар «24» в восемь вечера вторника представлял собой зрелище удручающее и вместе с тем уютное в своей безысходности. Полупустой зал, рассчитанный на шумные пятничные толпы, тонул в вязком янтарном свете ламп, подвешенных над стойкой. Воздух был пропитан запахом разливного светлого нефильтрованного пива, просроченных соленых крендельков и дешевого хвойного освежителя, который упорно, но безуспешно боролся с первым двумя ароматами.

Кеша домывал пол в дальнем углу, возле старого музыкального автомата, который не работал уже года три и служил лишь пылесборником и немым укором владельцу заведения. Он делал это с той же сосредоточенной, почти ритуальной серьезностью, с какой делал всё в своей жизни. Высокий, немного сутулый, в бесформенной серой толстовке, растянутой на локтях и выцветшей после сотни стирок, он тер одними и теми же монотонными движениями присохшее к половице пятно неизвестного происхождения. Его большие очки в толстой роговой оправе постоянно сползали на нос, и он то и дело поправлял их тыльной стороной ладони, боясь испачкать линзы мокрыми от хлорки пальцами.

Его попытки познакомиться с девушками всегда заканчивались провалом, который он сам себе предрекал. Он просто не умел с ними общаться. Его комплименты звучали как цитаты из старых пабликов в ВК, его шутки требовали пояснений, а его манера поддерживать разговор напоминала допрос с пристрастием. Подрабатывая уборщиком в этом богом забытом баре, он надеялся, что судьба, этот вечно пьяный купидон с дрожащими руками, наконец-то выстрелит в его сторону. 

Дверь бара распахнулась, впуская в душное помещение шумную стайку студентов. Это были девушки с художественного факультета, расположенного через два квартала. Яркие, громкие, пахнущие акриловой краской и палёным «Том Фордом» фурии в бесформенных пальто. Они тут же оккупировали угловой диван с продавленной обивкой, сбрасывая на него свои огромные сумки, из которых торчали кисти, тубусы для чертежей и помятые тюбики с краской. 

И он.

Кеша, подняв голову от швабры, сначала увидел только оверсайз. Огромная толстовка с каким-то анимешным персонажем на груди висела на фигуре бесформенным мешком, делая её обладателя похожим на беззащитного, испуганного щенка. Но когда обладатель толстовки повернулся, чтобы повесить на спинку стула свой рюкзак, украшенный значками с героями «Евангелиона», Кеша едва не выронил швабру.

На нем были черные джинсы-скинни, которые обтягивали ноги так, что, казалось, треснут по швам при малейшем неосторожном движении. Они обрисовывали бёдра — широкие, по-девичьи округлые, мягкие. Кеша сглотнул. Он почувствовал, как краска заливает его лицо, шею, даже кончики ушей. Он поспешил уткнуться в свое пятно на полу, делая вид, что оттирает его с утроенной силой. Это был парень. Тот самый, о котором он слышал краем уха в курилке университета — Руся. 

Руся поправил свою длинную русую челку, которая вечно лезла в глаза, спрятанные за большими очками. Он неуверенно, почти робко улыбнулся своим громким спутницам, и его улыбка была словно тихий луч света в этой шумной компании. Он всегда чувствовал себя немного не в своей тарелке в таких компаниях. Девушки-одногруппницы были бойкими, острыми на язык, они легко вписывались в любую тусовку. Руся же предпочитал тишину своей съемной студии, где его ждал мольберт, коллекция фигурок из аниме и стопка манги.

— О боже, какая дыра, — поморщилась одна из девушек, вытирая салфеткой стол. — Лиз, ты уверена, что нам сюда?

— Тут пиво самое дешевое, — отмахнулась вторая, щелкая пальцами в ожидании официантки. — А у нас, знаешь ли, бюджет не резиновый. Мы не можем каждый вечер сидеть в твоем любимом баре и пить крафтовый эль по цене почки.

— Тут еще и уборщик какой-то странный, — шепнула первая, кивая в сторону Кеши, который с преувеличенным усердием тер уже чистый пол. — Пялится.

Кеша, набравшись храбрости, решил действовать. Он оставил швабру в ведре с мутной водой, вытер влажные руки о свои и без того небезупречные джинсы, одернул свою толстовку, поправил очки и, стараясь придать походке развязную уверенность, подошел к столику.

— Добрый вечер, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал низко и бархатисто, но предательски дав петуха на слове «вечер». — Меня зовут Кеша. Я тут... ну, типа, работаю. Но сейчас у меня перерыв. Можно я присяду? Я вас раньше не видел. Вы с художественного?

Девушки переглянулись. Это был тот самый взгляд, который Кеша ненавидел всей душой, — одинаковое выражение вежливого, но брезгливого ужаса на двух лицах. Их взгляды просканировали Кешу за долю секунды: дешевые джинсы, застиранная толстовка, грязные волосы, нелепые очки и запах. От него пахло хлоркой, дешевым порошком и отчаянием. Этого было достаточно.

— Ой, слушай... Кеша, да? — одна из девушек натянуто улыбнулась. — У нас тут, знаешь, сугубо женский разговор. Обсуждаем всякие девичьи секреты, прокладки, парней наших бывших, всё такое. Тебе, правда, будет совершенно неинтересно. Давай в следующий раз как-нибудь, хорошо? Мы тут часто бываем.

Это был удар под дых. Тактичный, но сокрушительный «отвали». Кеша почувствовал, как его внутренности скручиваются в холодный узел. Горячая волна стыда поднялась от шеи к щекам. Он уже открыл рот, чтобы промямлить «извините» и ретироваться, чтобы спрятаться в подсобке, сесть на перевернутое ведро и ненавидеть себя до конца смены, как вдруг тихий, мелодичный голос произнес:

— А я не против.

Повисла тишина. Все уставились на Русю с одинаковым выражением крайнего изумления на лицах. Руся сидел, теребя край своего огромного рукава, и смотрел на Кешу снизу вверх. Его большие глаза за стеклами очков выражали искреннее любопытство. Для него такое внимание было в новинку. Обычно парни смотрели сквозь него или же открыто стебали его манеру одеваться. А этот странный уборщик смотрел прямо. Да, смущенно, да, неловко, но прямо. И он обратился ко всей компании, это было очевидно — он хотел познакомиться с девушками, это было видно по его первоначальному взгляду. Но почему-то Русе показалось, что его взгляд задержался на нем чуть дольше. Для него это было впервые. 

— Ой, ну Руся!.. — закатила глаза одногруппница.

— Да ладно вам, чего вы, — Руся неожиданно для самого себя упрямо мотнул головой, отчего челка снова мягко упала на глаза, и он машинально, изящным движением указательного пальца, убрал ее с глаз. — Давай, присаживайся. Меня Руся зовут.

Кеша, все еще не веря своему счастью, плюхнулся на стул рядом с Русей. Стул жалобно скрипнул под его весом. Девушки демонстративно зашептались о своем, полностью игнорируя «уборщика». Но Кеше было плевать. Рядом с ним сидел этот удивительный парень, от которого пахло не краской, как он ожидал, а чем-то сладким, ягодным — наверное, каким-то девчачьим шампунем с ароматом клубники или вишни, или, может быть, духами. У него была нежная, почти прозрачная кожа и очень длинные, пушистые ресницы.

— Ты, эм, рисуешь? — тупо спросил Кеша, чувствуя, что нужно срочно что-то сказать, чтобы не сидеть как придурок. Он кивнул на значок с Аской на рюкзаке. — Это... ну, из этого... как его... «Наруто»?

Руся прыснул в кулак, и этот смех был похож на тихий перезвон маленьких колокольчиков. Его глаза за стеклами очков сузились в два сияющих полумесяца, и на щеках проявились едва заметные ямочки.

— Почти, — мягко поправил он, и его голос звучал так, словно он разговаривал с маленьким ребенком, который только учится говорить. — Это «Евангелион». Но «Наруто» я тоже люблю. Ты разбираешься в аниме?

Кеша понял, что попал в тупик. Он не разбирался. Он вообще ничего не знал об аниме, кроме того, что там у всех большие глаза, разноцветные волосы и странные прически, а еще они постоянно кричат во время битв. Но упускать шанс было нельзя. Этот парень был ему симпатичен. Не так, как могли бы быть симпатичны те девушки — шумные, недоступные, колючие. Нет, Руся был миловидным, мягким, от него веяло каким-то нездешним, уютным теплом. 

— Ну... так, что-то знаю, — соврал Кеша, чувствуя, как предательски потеют ладони. Он вытер их о колени под столом, надеясь, что Руся этого не заметил. — Слушай, может, обменяемся контактами? В смысле, телеграммом или чем-то таким. Если ты хочешь, конечно.

Руся снова улыбнулся — мягко, тепло, почти нежно. От Кеши веяло какой-то обезоруживающей искренностью.

— Давай, — сказал он, доставая свой старенький, но любимый телефон в чехле с Тоторо.

Переписка началась тем же вечером, когда Кеша вернулся в свою крошечную захламленную комнату в общежитии. Он набрал и стер еще десяток вариантов, один хуже другого. Наконец, глубоко вздохнув и зажмурившись, он напечатал и отправил сообщения, стараясь, чтобы они звучали максимально непринужденно, хотя пальцы его дрожали:

Иннокентий:

Привет

Это Кеша из бара

Классные значки на рюкзаке

Я погуглил про евангелион, прикольная штука

Это было правдой. Он действительно, едва добравшись до своей берлоги, сразу же полез в интернет. Он открыл «Википедию», потом какую-то фанатскую вики, потом попытался прочитать статьи, но запутался в сюжете уже на пятой минуте. Его мозг буквально вскипел от количества метафор и религиозной символики. В итоге он плюнул, закрыл вкладки и просто полистал картинки, где были нарисованы гигантские роботы, обнимающиеся парни и рыжая бестия в красном комбинезоне. Выглядело и правда прикольно.

Он не ожидал быстрого ответа. Была уже глубокая ночь. Но телефон в его руке завибрировал почти мгновенно, заставив сердце Кеши совершить кульбит: 

Руся ´｡• ω •｡`:

привет!! 

пасибкии :3 

я рад, что тебе понравилось

там сложно понять с первого раза, я сам долго вникал))

а ты чего не спишь?

От Руси веяло какой-то нездешней теплотой. Кеша набрал ответ, стараясь быть остроумным:

Иннокентий:

Не спится

Думаю о смысле жизни и о том, почему Ева-01 фиолетовая

Есть теории?

Руся ´｡• ω •｡`:

ОООО

ТАМ ТАКОЙ ЛОР

вообще это не просто цвет, а отсылка к...

[стикер с Синдзи Икари на стуле]

И понеслось. Руся наговорил ему кружков десять подряд, сбивчиво и увлеченно рассказывая о том, что фиолетовый — это смесь красного (крови, человеческого начала) и синего (божественного, потустороннего), и что это символизирует двойственную природу Ев, и что у Анно, режиссера, вообще все не просто так. Кеша слушал, затаив дыхание, лежа в темноте и глядя в облупившийся потолок. Он не понимал и половины терминов. «Инструментальность», «Древо жизни», — все это звучало как белый шум. Но голос Руси... Его голос был как теплый мед. Он журчал, переливался, иногда срывался на тихий, смущенный смешок, когда Руся понимал, что слишком увлекся. Кеша был заворожен самой интонацией, этой чистой, детской увлеченностью.

С этого момента их диалог не прерывался. Они общались каждый день, с утра до ночи. Утром Кеша просыпался и первым делом хватался за телефон, чтобы написать Русе «доброе утро», на что неизменно получал в ответ милый стикер с котиком, машущим лапкой, и пожелание хорошего дня. Днем, во время перерыва на уборку, Кеша читал длинные сообщения Руси о том, как проходят его пары. Руся рассказывал, что они изучают анатомию, и жаловался, что ему никак не дается рисование кистей рук, что пальцы получаются «как сардельки, а не как у человека». Кеша, как мог, поддерживал его корявыми, но искренними комплиментами.

Кеша, окрыленный этим общением и напуганный одновременно, понял, что Руся — это не просто мимолетное увлечение, это человек, в которого можно влюбиться по-настоящему. Руся оказался невероятно глубоким и интересным. Он мог часами, захлебываясь от восторга, рассказывать о своих любимых аниме, о теории цвета, о том, как композиция кадра в «Форме голоса» заставляет его плакать каждый раз, о теории цвета Иттена, о том, как он пытается передать в своих рисунках ту самую светлую грусть от осознания быстротечности всего сущего. Кеша слушал, раскрыв рот, понимая лишь половину того, что Руся ему говорил, но завороженный самой интонацией, тем, как загораются глаза Руси на присланных им кружках, когда он говорит о своем любимом режиссере.

Проблема была в том, что Кеша понятия не имел, как понравиться Русе в ответ. Руся жил в мире образов, символов и японской эстетики. Кеша жил в мире просроченных чеков из «Пятерочки» и засорившихся сливов в баре.

— Мне нужно стать анимешником, — бормотал он, меряя шагами комнату. — Мне нужно выучить японский язык, понять их культуру.

Кеша подошел к вопросу с маниакальной дотошностью. Он зарегистрировался на сайте, где выкладывали аниме с субтитрами, заварил себе огромную кружку дешевого растворимого кофе и начал смотреть «Наруто». С самой первой серии.

Это была катастрофа вселенского масштаба. К третьей сезону, когда главные герои вместо продвижения по сюжету отправились ловить какого-то страуса-переростка, он готов был выть. Бесконечные флешбеки, которые показывали одно и то же событие с разных углов по сорок раз, пафосные крики «Даттебаё!» и драки, которые длились по десять серий, потому что персонажи просто стояли и рассказывали друг другу историю своих кланов, ввели его в состояние, близкое к экзистенциальному ужасу.

«Они просто стоят и смотрят друг на друга! Почему они просто не ударят его огромным сюрикеном? Зачем столько разговоров? И почему этот парень в оранжевом костюме так дико орет каждые две минуты?!» — в отчаянии вопрошал он в потолок. 

Это было не для него. Его мозг, заточенный под логику и последовательности, отказывался переваривать этот бесконечный поток сознания. Но он не сдавался. Он переключился на тикток, решив, что так быстрее и эффективнее впитает основы.

Это был его личный ад. Алгоритм, почуяв свежую кровь, мгновенно погрузил его в пучину аниме-эдитов под агрессивный фонк, нарезок «лучшие моменты» и объяснительных роликов от школьников, которые на пальцах рассказывали про лор «Берсерка». Оттуда он и нахватался всего этого словесного мусора. Его лексикон заполонили слова-паразиты: «Семпай», «вайфу», «ня», «кун», «тян», «даттебаё». Его персональный алгоритм превратился в винегрет из кавайных девочек-кошек с розовыми волосами, которые танцевали, и жестоких эдитов с Гатсом под фонк. И Кеша впитывал этот кринж, искренне считая, что именно так и нужно общаться в аниме-тусовке.

Встречу в кафе он назначил с особой торжественностью. Это было небольшое, уютное местечко в подвальчике старого дома в центре города, с низкими деревянными столиками, разноцветными пуфиками вместо стульев, и стенами, расписанными вручную сценами из «Унесенных призраками». Кеша нашел его сам, гугля «лучшие аниме кафе города» и читая отзывы. Он пришел на полчаса раньше назначенного времени, весь взмокший от волнения, и занял столик у окна. Он в сотый раз прокручивал в голове сценарий приветствия. Руся должен быть поражен. Сражен наповал его глубокой погруженностью в тему.

Дверь открылась, мелодично звякнув колокольчиком, и вошел Руся. С порога он был похож на сошедшего с акварельной иллюстрации принца из какого-то аниме про магическую академию. На нем были те самые черные джинсы-скинни. Они обтягивали его широкие бедра, не оставляя ни малейшего простора для воображения. Сверху на нем был свободный, невероятно мягкий на вид вязаный кардиган персикового цвета, из-под которого выглядывал безупречно белый воротник классической рубашки. Его волосы, влажные от моросившего на улице дождя, слегка вились, а челка, как всегда, спадала на глаза. Увидев Кешу, который уже начал привставать со своего пуфика, Руся расцвел в смущенной, но такой искренней улыбке. Он поспешил к столику, на ходу поправляя челку.

И тут случилось это. Кеша, выпрямившись во весь свой немалый рост, вытянулся по струнке и, сложив руки по швам, слегка поклонился, как ему казалось, в истинно японской манере, и с выражением величайшего почтения, выпалил:

— Охаё годзаймас, семпай!

Время замерло.

Кеша застыл в своей нелепой позе, глядя на Русю с видом золотистого ретривера, который принес хозяину тапок, обслюнявил его, но ждет заслуженной похвалы. Его глаза за стеклами очков сияли гордостью от проделанной работы. Он только что поздоровался по-японски! И «семпая» добавил! Чтобы показать свое уважение!

Руся замер. Сначала его лицо, озаренное улыбкой, выражало полнейшее, кристально чистое непонимание, как у человека, который услышал, что дважды два — это синий. Он даже моргнул несколько раз, пытаясь перезагрузить свой мозг. Затем, по мере того как смысл этого чудовищного приветствия доходил до его сознания, его брови поползли вверх. «Охаё»? В шесть вечера? «Семпай»? Они что, в сёнэн-аниме про школьный клуб?

В его душе началась отчаянная борьба. Одна его часть, та, что отвечала за чувство прекрасного, хотела провалиться сквозь эти расписные половицы от всепоглощающего кринжа. Это было так нелепо, так по-дурацки, так чудовищно, до физической боли неловко. Но другая часть, та, что жила глубоко в сердце, таяла. Это было так безнадежно очаровательно. Кеша учил для него японские слова. Он сидел в своем тиктоке, в этом рассаднике кринжа, и старался.

Смех подступил к горлу Руси. У него не было ни единого шанса его сдержать. Он тихо засмеялся, прикрывая рот ладошкой, а краска — яркая, розовая, как лепестки сакуры, которые он так любил рисовать акварелью, — залила его щеки. Он смеялся и краснел одновременно, стоя посреди этого кафе, и в этот момент он сам себе казался героиней какого-то романтического аниме, над которой подшучивает неуклюжий, но бесконечно милый главный герой.

Кеша сначала не понял его смеха. Он решил, что ляпнул что-то не то, и его гордость сменилась паникой.

— Что? Что не так? Я неправильно произнес? — засуетился он, выходя из своего дурацкого поклона.

— Нет-нет, — сквозь смех, вытирая выступившую в уголке глаза слезинку, выдавил Руся, наконец, подходя к столу и кладя свою сумку. — Всё... всё идеально, Кеша. Правда.

Он сделал глубокий вдох, пытаясь успокоиться, и посмотрел на расстроенное лицо Кеши. И тут его сердце наполнилось невероятным, всепоглощающим теплом. Он не стал говорить ему, что это было глупо. Он не хотел, даже на секунду, ранить его чувства, погасить этот огонек старания в его глазах. Ведь в этом нелепом «охаё» и «семпае» было столько чистого желания угодить. Кеша не пытался запудрить ему мозги дешевыми комплиментами или притворяться тем, кем он не является. Он действительно старался. Изо всех своих сил. Он потратил время, чтобы погрузиться в чужой для него мир, чтобы стать ближе. И это осознание было дороже любых правильных слов и утончённых манер.

— Просто... — Руся мягко улыбнулся, усаживаясь на пуфик и жестом приглашая Кешу сесть напротив. — Кеша, сейчас шесть вечера. «Охаё годзаймас» — это строго утреннее приветствие. И... «семпай»... — он тихо хихикнул. — Я, конечно, польщен, но мы с тобой не в японской школе и не в клубе чайной церемонии. Я просто Руся.

Кеша, обреченно вздохнув, рухнул на свой пуфик. Он стянул очки и принялся яростно протирать их краем своей толстовки, чтобы хоть как-то скрыть смущение и горящие щеки.

— Я бака, да? — спросил он убитым голосом, используя то самое слово, которое выучил в тиктоке. Оно означало «дурак».

Руся посмотрел на него, и его улыбка стала невероятно нежной. 

— Немного, — честно ответил он. — Но ты очень милый бака. Самый милый из всех, кого я встречал. Спасибо, что ты так старался ради меня.

Это «милый бака» стало для Кеши лучшей похвалой в его жизни. Он поднял глаза на Русю и увидел в его взгляде не насмешку, а тепло и нежность. И понял, что проиграл. Проиграл окончательно и бесповоротно. Он влюбился по уши.

Он продолжал свои ухаживания с упорством танка. Он узнавал о новых аниме-местах и тащил туда Русю. Однажды он привел его в огромный аниме-магазин на другом конце города. Это было двухэтажное царство фигурок, манги, дакимакур, значков и плакатов. Пока Руся, с горящими от восторга глазами, рылся в бесконечных полках с мангой, бережно листая томики и вздыхая над ценниками на фигурки, Кеша стоял рядом, как верный страж. Он таскал за ним корзинку, в которую Руся смущенно складывал свои находки. Он ничего не понимал в этих ярких обложках, в этих томах, запечатанных в пленку, но он впитывал сам воздух этого места, пропитанный запахом типографской краски, пластика и сладких японских газировок, потому что здесь Руся был абсолютно счастлив. 

Однажды, когда Руся особенно долго смотрел на плюшевого покемона Иви, Кеша, не говоря ни слова, взял его с полки и на кассе положил перед продавцом.

— Ты чего? — опешил Руся. — Он дорогой, не надо!

— Надо, — твердо, с несвойственной ему решимостью, отрезал Кеша, протягивая наличные. — У него глаза такие же красивые, как у тебя.

Когда он вручил эту игрушку Русе, тот прижал Иви к груди обеими руками и замолчал. Он просто смотрел на Кешу снизу вверх своими огромными, блестящими глазами. В этом взгляде была благодарность, смешанная с удивлением, и зарождающееся чувство, гораздо более глубокое и сильное, чем простая симпатия. У Кеши в этот момент буквально подкосились ноги. Он понял, что готов купить этому человеку весь этот магазин, лишь бы он так смотрел на него снова и снова.

Они ходили в японские рестораны. Кеша, который всю жизнь считал, что суши — это «холодный рис с рыбой», мужественно пытался орудовать палочками, роняя роллы в соевый соус и обливаясь. Руся сидел напротив, ловко управляясь со своими палочками, и с умилением смотрел на эти мучения. Ему было приятно. Приятно до мурашек. Впервые в жизни кто-то ухаживал за ним так трепетно, так внимательно, словно он был хрупкой принцессой из аниме. И при этом Кеша знает, что он парень. И Кешу это абсолютно не смущало. Он не пытался его переделать или высмеять. Он принимал его полностью, со всеми его странностями. 

Руся, сидя в полумраке ресторанчика и глядя на то, как Кеша, чертыхаясь, выковыривает палочками васаби, вдруг с кристальной ясностью осознал простую, ошеломляющую истину. Он не просто симпатизирует Кеше. Не просто рад его вниманию. Он, кажется, влюбляется в этого кринжового, смешного и самого искреннего человека на свете.