Красивая.

Работать с ней всегда было невыносимо. Совершенно невыносимо. Молодая, экспрессивная, жаждущая контроля – вот как можно описать Александру Македонскую. Одно из этих определений подходит, вообще-то, и Евгению Стрелкову. Жаждущий контроля. Вот только он наоборот – спокойный и... Старый. Вообще-то ему ещё не было сорока, но Саша твердила что он не смыслящий в вопросе старпер. И от вопроса это утверждение не зависело. И Саша и Женя хотят одного – контролировать то, чем занимаются. И делать это вдвоём они не могут, у них слишком разные приоритеты и взгляды. А потому они друг друга терпеть не могли. Кажется, убили бы быть возможность. Ну или как минимум по увольняли. Но они не могут. И потому, что без них всё развалится, и потому, что технически был человек выше их.

Воскрешение Мира это идея Саши. Значит проект её. Но после возвращения к жизни советского суперстроителя всей юридической стороной проекта стал заниматься Евгений, как представитель правительства. Значит проект его. Вот и спорили, чей проект, кто главнее и кто кому быть должен благодарен. Но завершению споров не быть, потому что есть сам Мир. Для Мира важна Македонская, потому что она помогает ему адаптироваться, и важен Стрелков, потому что он решает те проблемы, которые Первый в жизни не решит самостоятельно – юридическую волокиту. Так что как бы сильно друг друга они не любили, приходиться терпеть.

Говорят, противоположности притягиваются. Что что, а внимание друг друга привлекать они умели, разводя конфликты по поводу и без, потом в обязательно порядке жалуясь Жилину что "Этот старый лысый урод запустил пиар-компанию не посоветовавшись с гребанным пиарщиком" или "Ваша глубоко уважаемая дочь увезла Мира в очередной бункер не спросив нужен ли он будет в Нижнем в ближайшие дни". Михаил в свою очередь едва не сходил с ума, разрываясь между двумя полыхающими огнями конфликта.

Раздражённый очередной выходкой Саши, Евгений пытался заниматься документам, но в мыслях была только она, только десяток гадких слов. Македонская это проблема. Просто ходячая катастрофа похуже Мира, он хотя бы не наглый. Она безнадежно упёртая в сво, явно неправильное мнение молодая красивая дрянь. Красивая... Стоп. Он что, только что назвал её красивой? Пусть и в мыслях, но всё равно, какого чёрта? Это не тот эпитет который должен приходить на ум, когда он вспоминает Македонскую. Но сказать обратное язык не повернулся бы. Она хороша, да. Глупая, глупая красивая мелкая девка, вот, вот так надо! Хотя, не такая уж и глупая... Она может импульсивна, но явно не глупа, нет. Тогда... она использует свою красоту чтобы охмурить Мира и настроить против него, точно! Да нет, и такого не было, Первый зовёт её исключительно подругой. В голову не приходило ничего негативно окрашенного, что сочеталось бы с её красотой. Значит, остаётся признать, что он считает её красивой. Ну, ладно, это ничего не значит, разве не может мужчина считать женщину красивой просто потому что это факт, разве это значит что-то большее? Нет, конечно нет. По крайней мере Стрелков пытался себя в этом убедить. Но пока всё безуспешно. Борясь с такими мыслями он медленно но верно шёл к ужасной мысли, которая вообще не радовала – Александра ему не безразлична. Да, она раздражает. Да, иногда очень хочется умереть лишь бы с ней не работать. Да, он готов подобрать миллион аргументов о том, почему она мешает ему работать. Но всё-таки она ему нравится. Они мало чем похожи, но противоположности то всё-таки притягиваются. Даже если это им не нравится. Стрелков отложил ручку. Документы потеряли всякий смысл. В голове, как заезженная пластинка, крутилось одно. Она красивая.

—Этого не может быть, — вслух сказал он пустому кабинету. — Это просто привычка. Раздражение. Синдром уставшего козла.

Но внутри всё похолодело. Потому что если это правда, если эти мысли не исчезнут завтра же, то он пропал. Она его сожрёт. Не специально, просто потому что Саша человек-ураган, а он старый пердун, который хочет тишины и порядка. И никогда-никогда он не сделает первый шаг. Ни за что. Даже не подумает. Нет. Ни в коем случае.

Завтра наступило, но мысль о Македонской не исчезли и не стали негативнее. Господи, и вправду влюбился что-ли? Он уже не молодой, противный старый хрыч. Даже если сам себя он так не назыает, то Саша с большим удовольствием это сделает вместо него. Ровно ноль шансов и столько же вариантов событий которые могут привести к тому что не только его от неё не тошнит, но и её от него.

На секунду возникла мысль о том, чтобы начать избегать её, но в условиях их работы это едва ли возможно. Вот и сейчас он слышит звук её шагов и скрип двери. Ведьму помяни она и явиться. Недовольство ей к лицу. Да наверное ей вообще все к лицу, что уж там. Но Стрелков секунды три смотрел на неё как заворожённый, прежде чем вспомнить что умеет разговаривать.

—Доброе утро, Александра Михайловна. Что-то случилось или вы просто хотите мне настроение с утра испортить? — Стараясь звучать максимально "как обычно", спрашивает Стрелков.

—Ничего не доброе. Евгений Борисови, скажите, вы издеваетесь? Почему мне говорят что я завтра веду Мира на какое-то мероприятие. Вы спросить нас не хотите прежде чем о чем-то договариваться? Вдруг у нас планы были, а в итоге вместо этого у нас не пойми что не пойми где. — Саша злая, практически заслуженно злая. Она подходит ближе, опираясь руками на рабочий стол Жени.

—Это мой проект. Мне не нужно ваше согласие чтобы решать что с ним делать. Это мероприятие необходимо чтобы показать что Мир способен нормально взаимодействовать с общественностьч потому что пока это так не выглядит. — Он переключился на рабочий тон, но размышления о Саше все никак не покидали его голову.

—Во-первых, это мой проект, во вторых, вы забываете что этот проект это не объект а живой человек со своей жизнью! — Македонская взбесилась. Она покраснела от злости, испытывая искреннее желание чем-нибудь швырнуть в Стрелкова. — Если ты, инцел престарелый, привык что у людей не может быть личной жизни потому что у тебя её нет, то раскрою тайну, она существует у всех нормальных людей!

Евгений застыл, смотря на неё снизу вверх. Видя разгневанную Сашу, он убедился что она ему нравится. Ему хотелось поцеловать её. Здесь и сейчас, просто чтоб заткнуть ей рот, надеясь что Жилин не поблизости. Он не мог собраться с мыслями чтобы сказать хоть что-то.

—Евгений Борисович, можно не ловить трип пока разговариваете со мной? — Она щёлкнула пальцами у него перед лицом. — Или аргументы кончились?

—Я... — Стрелков пытался сосредоточиться, но мысли плыли. Сердце колотилось. Он пытался уцепиться за что-то в её словах, ища за что выгнать девчонку из кабинета как можно грубее и быстрее, чтобы мысль о поцелуе исчезла из его головы. Наконец, возникла мысль. Он перешёл на крик так же как до этого это сделала Македонская — Я старый инцел? Простите, Александра Михайловна, но если вы так плююте на субординацию, то вы... Вы скандалистка с манией величия, молодая красивая дрянь которой я рекомендую прямо сейчас убраться из моего кабинета и разума пока это не обернулось для вас крайне хреновыми последствиями!

—Молодая красивая дрянь? — голос Саши резко превратился из крика в шёпот, и от этого стало только хуже. Не громче, а страшнее. — Я не ослышалась?

Стрелков осознал, что сказал, только когда слова отзвенели в воздухе. Поздно. Позорно поздно. Он вскочил со стула слишком резко, и ножки скрежетнули по полу, отвратительный звук, словно сама реальность дала трещину.

—Александра Михайловна, я не...

—Нет-нет-нет, — она выпрямилась, убрав руки со стола, и теперь они висели в воздухе то ли в жесте капитуляции, то ли в желании вцепиться ему в лицо. — Я всё прекрасно расслышала. Красивая. Вы сказали красивая. Остальное мне безразлично, Евгений Борисович, плевать я хотела на дрянь, я слово «дрянь» каждый день по три раза слышу. Но вот это вот... — она ткнула пальцем в его сторону, — это что сейчас было?

Она смеялась. Вернее, издавала короткие, рубленые смешки, в которых веселья было ровно ноль. Только чистая, незамутнённая истерика. Стрелков видел, как у неё подрагивает нижняя губа. От злости, растерянности и ещё чего-то, что он отчаянно не хотел распознавать.

—Неважно. — он отвернулся к окну, к спасительному серому небу, лишь бы не смотреть на неё. — Это была оговорка. Эмоции. Профессиональное выгорание. Забудьте.

—А я не хочу забывать! — звонко, почти на ультразвуке. Она обошла стол. Встала сбоку, требуя внимания, как ребёнок, требующий конфету, только на кону лежала вовсе не сладость, а его внутренний покой. — Что значит красивая? Вы меня ненавидите. Я вас ненавижу. Мы на дух друг друга не переносим. Вы портите мне жизнь, я порчу вашу. Это аксиома. На ней мир держится, Евгений Борисович. Вы что, мир решили разрушить?

—Не говорите ерунды. — Пытался отмахнуться Женя, кусая губы и отводя взгляд в сторону.

—Тогда посмотрите на меня! — потребовала она. — Посмотрите и скажите, что я вас бешу.

Он медленно повернул голову. Это была ошибка. Фатальная, глупая, стариковская ошибка. Она стояла слишком близко. От неё пахло кофе и каким-то цитрусовым шампунем — запахом, который вообще не вязался с её образом вселенской катастрофы. Щёки всё ещё горели красным, глаза метали молнии, но где-то в глубине зрачков притаилась растерянность, зеркальная его собственной.

—Вы меня бесите. — Сказал он сухо, но фраза вышла тусклой, без огонька.

—Не верю. — выдохнула Саша. — Господи, я не верю. Скажите это так, будто не хотите меня сейчас то ли убить, то ли...

Она осеклась. Потому что поняла. Не умом, а каким-то подсознательным чутьём, которое срабатывает у людей, стоящих на краю. Тем что называют шестым чувством. У неё расширились глаза, и она отшатнулась.

—Нет, — сказала она уже не ему, а себе. Твёрдо, как приговор. — Нет, Евгений Борисович. Нет.

—Что «нет»? — Хрипло переспросил он, хотя всё прекрасно понял.

—Не смейте. — Она подняла ладонь, выставляя невидимый щит. — Не смейте на меня так смотреть. Я не знаю, что у вас там в голове случилось, какая лампочка перегорела, но я не дам вам... даже не знаю... Не дам вам всё усложнить. Вы старый, ворчливый, вы мне в отцы годитесь, и я вас терплю только потому, что иначе проект погибнет, и вы тоже меня терпите поэтому же, нас объединяет только Мир. Вы поняли? Только поэтому.

—Понял, понял. — медленно кивнул он.

Соврал, конечно. Он понял, что пропал окончательно. Потому что когда она сказала "не смейте", ему захотелось сделать ровно то, что она запрещала. Они постоянно делают то что просят не делать. Саша же, выставив этот невидимый щит, отступала к двери. Пятки стучали по паркету, но не от злости а от паники. Она чувствовала, как её предательское сердце колотится где-то в горле, и это было отвратительно. Отвратительно и неправильно.

—Я пойду, — заявила она, нащупывая дверную ручку. — И это ничего не меняет. Мы враги. Рабочие враги. Коллеги-противники.

—Коллеги-противники, — эхом повторил Стрелков, не двигаясь с места. — Хорошее определение. Я бы ещё добавил "сокамерники".

—Вот именно! — она вздёрнула подбородок, радуясь, что он не спорит. — Мы сокамерники, прикованные к одному проекту. И однажды это всё кончится, мы разбежимся и никогда больше не увидим друг друга. И это будет лучший день в моей жизни.

—Взаимно, Александра Михайловна. — Кивал Стрелков, убеждая себя что будет счастлив.

Она выскочила за дверь. Прислонилась к стене в коридоре, переводя дыхание. Руки дрожали. "Молодая красивая дрянь" Он назвал её красивой. Не некомпетентная, не надоедливая, не самоуверенная, а красивая. И что самое паршивое — ей это понравилось. До ужаса понравилось, заставляя едва сдерживать мышцы чтобы не расплыться в тупой улыбке. Она что, совсем больная? Это же Стрелков. Старый, лысый, вечно недовольный бюрократ, который смотрит на неё как на назойливую муху. Он бесит её каждым своим размеренным "нет", каждой усмешкой в усы, каждым Александра Михайловна, вы опять торопитесь. Но почему-то именно сейчас, стоя в пустом коридоре, она думала не об этом. Она думала о том, как он смотрел на неё эти три секунды до того, как заговорил. Как заворожённый. Как будто она не ходячая катастрофа, а что-то… невероятное.

—Бред, — прошептала она вслух, отлепляясь от стены. — Просто бред.

Она стояла, пытаясь заставить себя сделать хоть шаг отсюда. Не может же он ей нравится. Конечно не может! Они друг друга терпеть не могут, хотят придушить. Они не питают друг к другу теплых чувств. Ей всё кажется. Она себя накручивает. Ну конечно, да, накручивает, это все потому, что он довёл её до истерики, да и всё. Ничего такого. В голове возникла жуткая мысль – проверить, убедиться что он ей не нравится. Поцеловать... Мысль была идиотская. Саша сама это прекрасно понимала. Какая нормальная женщина будет целовать мужчину, которого терпеть не может, просто чтобы убедиться, что он ей не нравится? Никакая. Но Саша никогда и не претендовала на звание нормальной. Она всегда всё проверяла на практике. Почему сейчас должно быть иначе?

—Бред, — снова прошептала она, потирая ладонью лицо. — Саша, у тебя истерика, тебе надо выпить воды и забыть этот разговор. Забыть его дурацкое лицо. Забыть, как он смотрел. Забыть слово "красивая". Забыть, забыть, забыть...

Но она не забыла. Она резко развернулась, схватилась за дверную ручку и рванула дверь на себя. Та распахнулась с грохотом, ударившись о стену. Евгений Борисович стоял ровно там же, где она его оставила. Он обернулся на звук, и на его лице промелькнуло что-то среднее между удивлением и ужасом.

—Александра Михайловна, какого...

Она не дала ему договорить. Пересекла кабинет в три широких шага, схватила его за галстук по-хозяйски, и дёрнула вниз. В последнюю секунду перед тем, как их губы встретились, она увидела его глаза. Расширенные, совершенно ошарашенные, с крошечным золотистым ободком вокруг зрачка, который она никогда раньше не замечала.

Поцелуй вышел смазанным, неловким и каким-то отчаянным. На вкус он был как кофе и сигареты – она ожидала этого, примерно так и пахло в его кабинете. Но под этим верхним слоем обнаружилось что-то ещё, что-то тёплое и совершенно неожиданное, от чего у неё закружилась голова.

Она отстранилась так же резко, как и начала. Отпустила галстук. Он остался стоять, чуть наклонившись вперёд, то ли всё ещё не веря в происходящее, то ли потеряв равновесие. Тишина звенела в ушах. Саша тяжело дышала, глядя на него снизу вверх. Внутри боролись два голоса. Один кричал: "Ну вот! Ничего особенного! Просто поцелуй! Никаких бабочек, никаких искр, обычная физиология, ты была права, он тебе не нравится!" А второй шептал совсем другое.

—Это ничего не значит, — выпалила она, тыкая пальцем ему в грудь. Голос предательски дрогнул. — Слышите, Евгений Борисович? Вообще ничего. Это была проверка. Эксперимент. Я просто хотела убедиться.

—Убедиться в чём? — спросил он. Голос его звучал глухо, словно из-под толщи воды.

—Что вы мне не нравитесь! — она почти кричала это, хотя он стоял в полуметре от неё. — И я убедилась! Поняли? Убедилась! Ничего. Ноль. Пусто.

Стрелков молча смотрел на неё. Его руки, только что безвольно висевшие вдоль тела, медленно пришли в движение. Правая поднялась и коснулась собственных губ, осторожно, почти благоговейно, как касаются чего-то хрупкого и невозможного. На кончиках пальцев остался едва заметный след её блеска для губ.

—Да, конечно. Разумеется. Просто проверка. Отлично. Никто никому не нравится, ничего такого. Я раздражаю вас, вы раздражает меня, всё как обычно. — Стрелков снова пустился в убеждение самого себя. Но громко колочущая в висках кровь говорила об обратном.

Они оба понимали что врут. Наглейше врут друг другу в лицо. Потому что им понравился этот короткий поцелуй. Они замерли, смотря друг на друга. Теперь уже оба смотрели заворожённо. С одной и той же мыслью, которая и начала сегодня весь этот кошмар. Потянулись к друг другу они тоже одновременно. В этот раз поцелуй уже никакая не проверка. Потому что убедить себя в том, что всё это просто ошибка не получалось. Они может, друг друга бесят даже прямо сейчас, но всё-таки безнадежно влюблены.