Красавец и чудовище.

Давным-давно, когда карты мира были пестры от неизведанных королевств, стоял в уединенной долине замок, прекрасный и надменный. В его золоченых покоях жил принц, чья красота затмевала славу утренней зари. Звали его Хван Хёнджин, и был он Альфой — не только по крови, но и по нраву: первенствующим, властным, не знающим возражений.

Ему принадлежали сокровищницы, набитые самоцветами, лучшие скакуны и бескрайние леса. Но самой любимой его собственностью было собственное отражение. Оно пленило его целиком, вытеснив из сердца все иные чувства. Душа принца, не согретая ни каплей сострадания, замерзла, став холоднее мрамора его террас. И лишь двое слуг — тщедушный, вертлявый Клоксворт и важный, меланхоличный великан Люмьер — как тени метались по залам, пытаясь угадать и угодить каждому капризу своего повелителя. Их усилия были тщетны: взгляд принца скользил по ним, не видя, и задерживался лишь на позолоте рам да на собственных чертах в каждом встречном зеркале.

Однажды осенней ночью небо раскололось. Гроза, ярая и слепая, обрушилась на долину, заливая ее потоками черной воды. И в этот час бедствия в ворота замка постучались. На пороге, освещаемая лишь всполохами молний, стояла старуха — сгорбленная, в лохмотьях, мокрая до нитки. В дрожащих руках она сжимала невероятную розу. Ее бархатные лепестки, цвета самой глубокой крови, казалось, светились изнутри, а аромат перебивал запах грозового озона, обещая тепло очага и запах летней земли.

— Приют, — прохрипела она. — Всего на ночь. Взамен я отдам вам эту розу.

Принц, брезгливо отступив, окинул ее взглядом, полным ледяного презрения. Его тонкий нос сморщился от несуществующей вони.

— Ты думаешь, эту сорную траву можно променять на кровь моих предков? — его голос прозвучал, как удар хлыста. — Убирайся. Ты оскверняешь мой пол.

Он повернулся, чтобы отдать приказ вышвырнуть нищенку, но та выпрямилась. И в ее глазах, будто ответ на молнию, вспыхнул странный свет.

— Запомни же, высокомерное дитя! — прогремел ее голос, и он был уже не стар и не слаб, а полон древней силы. — Внешность обманчива. Истинная красота живет лишь внутри. А в тебе ее нет.

И тогда лохмотья с нее спали, как шелуха. На пороге стояла не старуха, а женщина неземного величия, окутанная сиянием. Гнев судьи горел в ее взоре. Она увидела сердце принца — маленькое, сморщенное, запертое в кристалле самовлюбленности. И вынесла приговор.

Волшебный вихрь ворвался в зал, подхватил Хёнджина и сжал в тисках невыразимой муки. Кости ломались и перестраивались, кожа грубела, покрываясь темной шерстью, а из спины выросли мощные крылья. Зеркала вокруг, отразившие этот ужас, затуманились и потрескались. Когда все стихло, на месте прекрасного принца, прикрываясь когтистой лапой от света, лежало Чудовище. Безобразное, огромное, пугающее само себя.

Но и на этом колдовство не окончилось. Каменные грифоны на башнях вздохнули и повернули головы. Люмьер и Клоксворт вскрикнули, ощущая, как их тела сжимаются, меняют форму, сливаясь с предметами их ежедневного труда: один стал величественной канделябром, другой — замысловатыми часами с печальным циферблатом. Весь замок погрузился в мертвый сон, укутанный непроглядной пеленой снега и забвения, скрывшей его от глаз мира.

А волшебница, уже готовясь исчезнуть, сделала два последних жеста. На грудь ошеломленному Чудовищу она положила маленькое, но тяжелое ручное зеркало.

— Это — твое окно.

А на стол в западной башне, в хрустальном колпаке, она поставила ту самую розу. Ее свет теперь был единственным теплым пятном во всем замке.

— Она будет цвести, пока тебе не исполнится двадцать один год. Пока не упадет последний лепесток, у тебя есть шанс. Но заклятье падет только если ты научишься любить сам и добьешься любви в ответ. Искренней, как этот цветок, и жертвенной, как первый луч на рассвете. Иначе…– ее взгляд, полный не то жалости, не то суровой справедливости, скользнул по искаженным чертам Чудовища, — иначе облик твоей души станет твоей вечной личиной.

И она исчезла. Оставив его наедине с гулким эхом пустых залов, тиканьем магических часов, укорачивающих его жизнь, и невыносимой тяжестью правды в маленьком зеркале, которое больше не лгало.

Прошло пару лет с тех пор. И вот, однажды на главной площади деревушки, расположенной неподалеку от замка встретились очаровательный омега по имени Ли Феликс и самовлюблённый красавец Гастон. Феликс, увлечённый книгой, Гастона не увидел, а он приметил его.

— Этот омега будет моим мужем! - решил он.

Вернувшись домой, Феликс обнаружил, что его отец Морис, чудак и изобретатель, только что закончил свое последнее изобретение.

— Ой, папа, - сказал Феликс, - какая чудесная вещь. Уверен, ты возьмешь на ярмарке первый приз!

Следующим утром отец Феликса погрузил свое изобретение на повозку и отправился в большой город. Но погода внезапно испортилась, опустился туман, и старик сбился с дороги. В довершение ко всему где-то неподалеку завыли волки, перепуганная лошадь помчалась прочь. Морис не удержался в повозке и оказался на земле. Старик спасаясь от волков бежал, бежал и бежал. Но наткнулся на мрачный, старинный замок. Он подошёл к воротам и постучался, но не дождавшись ответа распахнул ворота зайдя внутрь. Каково же было его удивление, когда он увидел подсвечник, который поклонился ему и сказал человеческим голосом:

— Здравствуй, добрый человек. - Люмьер поклонился с улыбкой.

Тут из тени вышли часы и проворчали.

— Люмьер, ты же знаешь, что хозяин велел никого не пускать! - Клоксворт боялся гнева хозяина.

спор встрял чайник.

— Ну, раз уж этот человек все равно вошел, Клоксворт, мы должны быть с ними вежливы. - Люмьер

Они усадили старика в кресло, накормили и напоили.

Внезапно что-то огромное и страшное ворвалось в комнату и нависло над Морисом.

— Мне не нужны чужие в моем замке! - прорычало Чудовище, подхватило Мориса и уволокло его в темницу.

Гастон не терял времени. Его «планы» были просты, как удар кулаком: раз Феликс существует, значит, он должен принадлежать ему. Это была не любовь, а охота. И трофей должен быть доставлен к праздничному столу. Пока Феликс в тревоге ждал отца, Гастон уже нанял музыкантов, заказал баррель самого крепкого сидра и оповестил пол-деревни о «своей помолвке». Взглянув на своего прихлебателя, он скалится в самоуверенной усмешке.

— Пора сделать этому прелестному омеге предложение, от которого он не смеет отказаться. - Гастон ухмыльнулся.

И он вломился в дом Феликса,как ураган, сносящий хрупкие преграды. Запах пота, кожи заполнил уютную комнату.

— Феликс! Выходи за меня! — его голос гремел, не оставляя места для вопроса, только для приказа. — Будешь как королевская особа! Ни в чем не будешь знать отказа!

Он двинулся вперед,желая запечатать сделку грубым поцелуем — печатью собственности. Но Феликс, отпрянув с ловкостью испуганной лани, рванул в сторону. Импульс бросил Гастона вперед, и следующий момент самовлюбленный герой деревни лежал в холодной, ноябрьской грязи лицом вниз.

Из дома донёсся сдавленный смешок.Феликс, рука прижата ко рту, не смог сдержаться — контраст между напыщенной важностью и жалким падением был слишком комичен.

Гастон поднялся,с ног до головы перемазанный в грязи и ярости. Его взгляд, полный обещающей мести, впился в омегу.

— Смейся, смейся, — прошипел он так тихо, что это было страшнее крика. — Когда станешь моим мужем, я научу тебя, над кем можно смеяться. Ты будешь целовать край моей одежды и благодарить за взгляд.

Он ушел,оставив после себя не предложение, а открытую угрозу.

И тут случилось худшее. Из лесу, покрытая пеной и дрожа всем телом, примчалась их лошадь. Повозки не было. Отца — тоже.

— Нет... — прошептал Феликс, и сердце его упало в бездну. В глазах мелькнули картины: отец сбился с пути, замерз в лесу, лежит со сломанной ногой... или его уже нашли волки.

Он вскочил на лошадь, и та, словно понимая, помчалась обратно по своим же следам — туда, откуда пришла. Туда, где туман был гуще, а тени длиннее. Прямо к подножию мрачного замка, о котором ходили дурные легенды.

Феликс вошел внутрь.Холод замка обжег его легкие.

— Эй! Здесь кто-нибудь есть?! Папа! — его голос, звонкий от страха, затерялся в каменных пустотах.

Его заметили. Люмьер, спрятавшись за колонной, ахнул, увидев хрупкую фигурку в лунном свете, падающем из окна.

— Юноша! — прошептал он Клоксворту. — И такой прекрасный!

— Катастрофа! Хозяин нас сожрет! — забормотал часы, но даже он не мог остаться равнодушным к отчаянию на лице Феликса.

Они начали шуметь— Люмьер звенел подсвечниками, Клоксворт громко отсчитывал секунды, — ведя невидимый путь по темным коридорам. И Феликс, сердце которого стучало в такт этому странному пульсу замка, нашел-таки маленькую камеру с решеткой. И в ней — бледного, изможденного отца.

— Папа! - омега подбежал к старику.

— Феликс! Нет! Уходи отсюда, немедленно! Здесь чудовище! — Морис попытался оттолкнуть сына, но тот вцепился в прутья решетки.

И тут оно появилось. Не со звуком, а как сгустившаяся тьма. Чудовище нависло над Феликсом, и казалось, сама комната сжалась от его присутствия. Дыхание Хёнджина было горячим и тяжелым.

Хотя ноги Феликса подкашивались от ужаса,он выпрямил спину. Голос его дрожал, но слова были четкими:

— Отпустите моего отца. Он стар и болен. Возьмите... возьмите меня вместо него.

Хёнджин фыркнул,и этот звук походил на подземный грохот.

— Ты? И что ты можешь предложить? — прорычал он, но в его глазах, кроме гнева, мелькнул шок. Никто не предлагал себя добровольно.

— Я останусь здесь. Навсегда, — сказал Феликс, глотая комок в горле. — Клянусь.

— Феликс, НЕТ! — закричал Морис, но было поздно. Мохнатая лапа обхватила хрупкое запястье омеги. Отца вырвали из его объятий и буквально вышвырнули за ворота, которые захлопнулись с окончательным, ледяным стуком.

Морис, обезумевший от горя, прибежал в деревенскую таверну. Он задыхался, в глазах стояли слезы, и он выпалил историю о замке, оживших вещах и чудовище, похитившем его сына.

В ответ на него посмотрели как на сумасшедшего.Сначала был мертвый, пьяный смех. Потом — раздражение.

— Опять твои выдумки, старик? Чудовище? Ха! Выпей лучше, протрезвей!

А потом его,бормочущего и плачущего, просто вытолкали на холод, захлопнув дверь перед самым носом. Он остался один — с правдой, в которую никто не верил.

Но один человек услышал.Гастон, стоявший у окна, наблюдал за этой сценой, медленно потягивая пиво. В его глазах зажёгся холодный, расчетливый огонек. Усмешка медленно поползла по его лицу.

— Так-так... Чудовище, — протянул он, и слово это звучало для него как ключ к замку. — Интересно... Если мой нежный Феликс там, в лапах у какой-то твари... Ему будет очень-очень страшно. А кто спасет испуганного омегу? Конечно же, герой.

Он откинулся на спинку стула,план уже складывался в его голове, кристально ясный и жестокий. Запугать Феликса монстром, а потом «великодушно» спасти. Омега будет так благодарен, что сам бросится в объятия к спасителю. Мнение самого Феликса, его страх, его выбор? Для Гастона это был просто шум. Фон для его собственной победы.

Ведь он был красавцем.А красавцам всегда достается все, чего они пожелают. Так устроен мир.

Обитатели замка — чайник миссис Заварка, её сынок-чашечка Осколочек, галантный Люмьер и вечно встревоженный Клоксворт — сразу же окружили Феликса трогательной, суетливой заботой. Они утешали его, как могли: миссис Заварка настаивала на успокаивающем чае, Осколочек пытался развеселить забавными прыжками, а Люмьер и Клоксворт вели за него тихий спор в углу.

— Хозяин просто обязан быть с ним любезнее! — горячился Люмьер, обращаясь к тени, маячившей в дальнем конце зала. — Этот юноша… в нём есть свет. Он может быть ключом!

Из темноты донёсся горький, глухой голос, больше похожий на рычание:

— Бесполезно. Тысяча лет не хватит, чтобы научить такую тварь, как я, хорошим манерам. А уж полюбить… — Чудовище замолчало, и в тишине повисла вся тяжесть его отчаяния. — Это невозможно.

Но невозможное начало происходить. Медленно, день за днём. Хёнджин, скрипя сердцем, как ржавыми шарнирами, пытался. Они гуляли по заснеженному саду, где Феликс нашёл подо льдом одинокий, зачарованный подснежник. Они провели целый день в огромной библиотеке, и Хёнджин, к собственному удивлению, рассказал историю одной из фресок. А Феликс, в благодарность за эти мгновения почти нормальности, стал мягко, без насмешек, учить его: как держать ложку, а не загребать пищу когтями, как сделать шаг в танце, чтобы не сокрушить партнёра.

Однажды вечером, после ужина, когда тени от огня в камине танцевали на стенах вальс, Феликс положил свою маленькую руку на огромную, покрытую шерстью лапу.

— Спасибо, — тихо сказал он. — За сегодня.

Хёнджин замер, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть это прикосновение.

— Феликс… — его голос звучал хрипло. — Скажи… тебе здесь правда не так уж плохо?

Он ждал удара. Ждал лжи из жалости или крика правды. Но Феликс лишь печально вздохнул и посмотрел в тёмное окно, за которым бушевала вьюга.

— Мне… спокойно. Но моё сердце разрывается, когда я думаю об отце. Если бы я могла просто увидеть его, хоть на мгновение… Узнать, что с ним всё в порядке.

И тогда в Чудовище что-то дрогнуло. Жадное, звериное желание удержать пленника столкнулось с чем-то новым — с желанием утешить.

— Это… можно устроить, — пробормотал он и тяжело поднялся.

Он принёс магическое зеркало. Феликс, затаив дыхание, взял его. И образ, возникший в глубине стекла, пронзил его насквозь: его отец, Морис, брел по ночному лесу, оборванный и продрогший, и его надорванный голос, будто доносящийся издалека, звал: «Феликс… сынок мой…»

— Папа! — вскрикнул Феликс, и слёзы брызнули из его глаз.

Он поднял взгляд на Чудовище и увидел в тех жёлтых глазах не ярость, а такую глубокую, всепонимающую печаль, что сердце его сжалось.

— Ты нужен ему, — просто сказал Хёнджин. Голос его был тих и полон окончательного смирения. — Я отпускаю тебя.

Он протянул зеркало.

— Возьми. Чтобы… чтобы иногда видеть. И вспоминать.

Феликс, не в силах вымолвить ни слова, лишь кивнул, сжав в ладонях драгоценный артефакт, и побежал — к лошади, к свободе, к отцу. А Чудовище осталось стоять посреди опустевшего зала, и тень от его рогов легла на стену, похожая на сломанную корону.

С помощью зеркала Феликс быстро нашёл в лесу обессилевшего Мориса и привёл его домой. Радость их встречи была горьковатой и хрупкой — её отравляла тень замка и невысказанная клятва Феликса.

И тут в дверь врезался оглушительный стук. На пороге, освещённая факелами, стояла толпа. И впереди всех — Гастон, в позе триумфатора, одетый для спектакля.

— Вот он, источник безумия! — громко объявил Гастон, указывая на Мориса. — Он насылает на нашу деревню проклятья своими бреднями о чудовищах! Его надо изолировать, пока он всех нас не погубил!

Толпа зароптала, подгоняемая страхом и выпивкой. Гастон бросал на Феликса победный взгляд: «Вот увидишь, как тебе будет беззащитной. И тогда ты побежишь ко мне».

Но Феликс не побежал. Он шагнул вперёд, его тонкая фигура вдруг показалась несгибаемой.

— Мой отец не сумасшедший! — его голос чистым колокольчиком разрезал гул толпы. — Оно существует!

— Доказательства! — с издёвкой потребовал Гастон. — Покажи нам своего монстра, сказочник!

И тогда Феликс поднял волшебное зеркало. Он не собирался этого делать, но ярость и желание защитить отца были сильнее. Он мысленно позвал Хёнджина.

Поверхность зеркала задрожала, затянулась туманом, а затем в нём, будто в окне в другой мир, проступил образ. Огромная, сгорбленная фигура в тронном зале замка. Глубокие шрамы, рога, отблеск тоски в глазах. Чудовище сидело, уставившись в пустоту, и его скорбь была так огромна и человечна, что на мгновение в таверне воцарилась гробовая тишина.

Все замерли, поражённые. Страх, настоящий и леденящий, сменил злобное возбуждение. Они увидели. Они поверили.

Но Гастон, оправившись от первого шока, оскалился. Его план рухнул, но в его глазах зажёгся новый, дикий огонь. Теперь у него была не выдумка сумасшедшего старика, а реальная цель. И герою, чтобы стать героем, нужен настоящий монстр.

— Видите?! — завопил он, обращая страх толпы в ярость. — Он не только сумасшедший, он ещё и в сговоре с тварью! Чтобы спасти деревню, мы должны уничтожить её! За мной!

И толпа, с криком подхватив его призыв, превратилась в разъярённую толпу. Судьба была брошена. Дорога вела обратно к замку. Гневная толпа, ведомая Гастоном, как факелом, что горит ненавистью, устремилась к замку. Их крики разрывали тишину леса, а сталь вил и топоров отсвечивала тусклым блеском в предрассветных сумерках.

Феликс отчаянно пытался обогнать их. Сердце его бешено колотилось в такт копытам лошади, но страх, короткая дорога и ярость толпы дали Гастону фору. Он опередил.

Гастон, уверенный в лёгкой победе над «сказочным» чудовищем, с презрительной ухмылкой ворвался в зал. Его люди, ошарашенные роскошью запустения, топтались на месте.

— Ищите тварь! — скомандовал Гастон. — Я доберусь до неё с высоты!

Он полез по винтовой лестнице на крепостную стену,оставив толпу внизу.

Но едва он скрылся из виду,замок ответил. Не ревом, а тихим, решительным движением.

Двери захлопнулись.Из темноты выступили его защитники: Люмьер, сверкая начищенными ветвями, как шпагой; Клоксворт, отбивавший такт, звучавший как боевой барабан; миссис Заварка, выпускавшая струи обжигающего пара, а маленький Осколочек звенел, предупреждая об опасности.

Для крестьян,ожидавших бесформенного страшилища, это было слишком. Когда часы рявкнули скрипучим, но грозным голосом: «В атаку!», их храбрость, подогретая сидром, лопнула как мыльный пузырь. С дикими воплями они бросились врассыпную, давя друг друга в дверях, позабыв и о Гастоне, и о славе.

Тем временем Гастон, забравшись на самую высокую башню, нашёл свою цель. Чудовище стояло у парапета, спиной к нему, и смотрело в ту сторону, откуда ушёл Феликс. Его могучая спина была сгорблена не от злобы, а от такой глубокой печали, что казалось, самый камень под ним тосковал.

— Так это ты, уродина, посмел посягнуть на моё?! — проревел Гастон, выхватывая тяжёлое копьё.

Чудовище — Хёнджин — медленно обернулось. В его глазах не было ярости, лишь бесконечная усталость.

— Если ты друг Феликса… уходи. Пока не поздно. Я не трону тебя.

Но Гастон не видел в нём ни скорби,ни души. Он видел лишь препятствие на пути к трофею. Его сердце, всегда бывшее полым, теперь переполнила чистая, безрассудная злоба. Он бросился в атаку.

Началась жестокая,неистовая схватка. Когти против стали, грубая сила против ловкой жестокости. Хёнджин, обессиленный горем и не желающий по-настоящему убивать, лишь отбивался. Гастон же, видя это, наносил удар за ударом, остервенело и громко, уже предвкушая славу «укротителя чудовищ».

И в этот миг на внутреннем дворе, запыхавшийся и бледный, появился Феликс.

— Остановитесь! — его крик, полный отчаяния, взметнулся к небу.

И произошло чудо.Услышав этот голос, Чудовище замерло, словно поражённое молнией. Оно забыло о противнике, о боли, об опасности. Оно повернулось к Феликсу, и на его ужасной морде расцвела самая чистая, самая беззащитная и счастливая улыбка.

— Феликс… — прошептал он голосом, в котором дрожали слёзы. — Ты вернулся.

И он открыл объятия.

Для Гастона это стало последней,невыносимой каплей. Его обошли. Его проигнорировали. Его будущая собственность бросалась в лапы к монстру. Бешенство затмило рассудок. Он выхватил из-за пояса тонкий, отравленный кинжал — оружие не героя, а убийцы — и что есть силы вонзил его в спину Чудовищу.

Хёнджин взревел от боли и неожиданности.Инстинктивно рванувшись, чтобы вытащить лезвие, он задел могучей лапой Гастона. Тот, не успев даже вскрикнуть, потерял равновесие и полетел вниз, с высоты, на которую сам же и забрался. Тихий, глухой удар о каменные плиты двора поставил точку в его истории.

Но Феликс не видел этого. Он видел только Хёнджина, медленно оседающего на колени, с ужасным кинжалом, торчащим из спины. Тёмная кровь растекалась по камням.

—Нет! — закричал Феликс, бросившись к нему. Он обхватил руками массивную, окровавленную голову, прижался щекой к шершавой щеке. Слёзы лились ручьями, смешиваясь с кровью. — Нет, нет, нет… Ты не можешь! Ты не смеешь умирать! Я люблю тебя! Слышишь? Я люблю тебя!

И он поцеловал его. Поцеловал без страха, без отвращения. Поцеловал в те губы, что только что оскаливались в боли, вложив в этот поцелуй всё отчаяние, всю нежность и ту истину, что проросла в его сердце среди мрака замка.

И случилось чудо.

Золотой свет, тёплый и живой, как первый луч солнца, брызнул из самого сердца Чудовища. Он окутал его, смывая кровь, шерсть, когти, рога. Уродливая оболочка треснула и рассыпалась, как скорлупа. На камнях, в объятиях Феликса, лежал не монстр, а юноша. Прекрасный, хрупкий, с умными, добрыми глазами — принц Хван Хёнджин, каким он и должен был быть. Рана на его спине исчезла. На нём были простые, но чистые одежды, а на шее поблёскивало маленькое ручное зеркальце, теперь простое стекло.

Заклятье пало. В тот же миг по замку прокатилась волна жизни и тепла. Люмьер, Клоксворт, миссис Заварка и Осколочек с радостными криками обрели свои человеческие тела. Снег за окнами растаял в одно мгновение, уступая место зелёной траве и цветам. Замок сбросил с себя пелену скорби и засиял, полный света и смеха.

Хёнджин, всё ещё слабый, прикоснулся к лицу Феликса.

— Ты… останешься? — тихо спросил он, боясь, что это сон.

— Навсегда, — улыбнулся Феликс сквозь слёзы счастья. — Ведь я дал слово.

И под крики радости своих верных слуг, теперь снова людей, принц обнял того, кто увидел его душу сквозь уродство и спас её своей любовью. История о Чудовище закончилась. Начиналась история о любви.

Тихими вечерами в замке, теперь сияющем не холодом, а тёплым светом сотен свечей, Хван рассказывал Феликсу всё. О своей прежней жизни — пустой, как блестящая шкатулка без содержимого. О пророческих словах волшебницы, которые он тогда счёл пустой угрозой. О долгих годах в шкуре Чудовища, когда ненависть к миру уступала место лишь ненависти к самому себе. Он поклялся перед Феликсом, перед всеми своими ожившими друзьями и, в первую очередь, перед самим собой, что его сердце навсегда останется открытым и мягким.

А через несколько месяцев, когда в саду замка распустились первые розы — обычные, не заколдованные, но оттого не менее прекрасные — они связали свои жизни узами брака. Это была не пышная церемония для чужих глаз, как мог бы устроить прежний Хёнджин, а тихое, светлое обещание, данное друг другу в кругу самых близких: Мориса, сияющего гордостью, Люмьера, ловившего слезу романтического умиления, и даже Клоксворта, который, несмотря на ворчание, точно отбил торжественный свадебный марш.

Они прошли через страх, боль и тьму. И вот, их награда.

Тихий час в покоях принца. Солнечный луч, игривый и тёплый, ложится на ковёр. Феликс, устроившись в большом кресле у камина, нежно качает на руках маленький, хрупкий свёрток. Их сыну всего два месяца. Он крохотный, с розовыми, пухлыми щёчками, в которые так и хочется поцеловать. Когда он приоткрывает глаза, в их глубине светится тёплый, умный отблеск — точь-в-точь глаза Хвана. А пушистые, тёмные волосы, такие мягкие на ощупь, — все в Феликса.

Это — плод их любви. Любви, что победила чары. Любви, что нашла путь сквозь колючую броню эгоизма и страх уродства. В тихом дыхании младенца, в его цепких, доверчивых пальчиках, сжимающих палец отца, была заключена вся их история и всё их будущее.

Хван, стоя на коленях перед креслом, не мог оторвать взгляда. В этом маленьком существе он видел не продолжение рода, а живое, дышащее доказательство чуда. Его чудо. Их чудо.

— Он прекрасен, — прошептал Хёнджин, и голос его дрогнул.

— Как и его папа, — так же тихо ответил Феликс, и их взгляды встретились над головой сына, полные безмерного счастья и покоя.

За окном, в ожившем саду, пели птицы. Где-то вдалеке слышался весёлый смех миссис Заварки и Осколочек. В замке больше не было ни теней, ни страха. Была только жизнь — яркая, шумная, наполненная любовью.

КОНЕЦ.