Козёл и Седой сторик

"Под ивой"

Плакучая ива, величественно раскидывающая свои жидкие косы, росла в одиночестве на светлом цветущем холме, нежно перебирая листву на приятном лёгком летнем ветру. Прячась от склоняющегося к закату солнца, под её изысканными ветвями, словно тени, сидели два силуэта – то ли человека, то ли кого-то иного, болтающегося в этих краях.

— Убей меня снова.

Голубые глаза, раньше полные безысходной тоски и угнетающего одиночества, вспыхнули твердой решимостью. Сопровождающий его собеседник вздрогнул от неожиданности такого жестокого, но одновременно родного предложения. Почесав лоб, с которого торчали два странных маленьких рожка, юноша упал на спину. Лежа на земле, он чувствовал как на него падают травинки и лёгкие листочки — то ли с ивы, то ли с благоухающих цветов, усеявших окрестности. С этой позиции лучше всего просматривался его собеседник — бледный, длинноволосый седой человек в белоснежной рубахе и светлых штанах, будто облитый свежим молоком озорными соседскими сорванцами. Но его голубые глаза, напоминающие незабудки, которые так любили собирать нимфы из соседнего леса, не имели ни капли блеска. Однако в этот миг, произнося такие слова, он трепетал, ожидая ответа от нерадивого знакомого.

— Я ещё не доел твой прежний труп, — отозвался рогатый с невозмутимостью и лукавой насмешкой, будто речь шла о разделке только что забитой коровы. — Тебе что, по душе эти смерти? Ты мазохист или, может, чью-то волю исполняешь?

— Мои муки — лишь мои. Ни чьей души воля, ни чьё наказанье меня не гложет. Когда-то, верно, я и был тем, кто собирал беды с деревенских крыш, но туда пути нет.

Светлое трепетание его голоса сменилось горечью. Многие любили вспоминать своё прошлое, утверждая, как тогда было хорошо, что небо было чище, а трава зеленее. Только такие суждения могли исходить от тех, кто на самом деле зрел эту зелень и это небо.

— Неужели бессмертный страдалец и вправду хочет умереть? Не порок ли это — молить о своей гибели?

В расслабленном тоне послышалось неподдельное любопытство. Небольшой козлиный хвост, выбивавшийся из под заношенной льняной рубахи игриво подёргивался, подтверждая интерес. Обычно, говоря о смерти, люди скорбят и горюют, но его красные глаза всякий раз загоралось ликованье при виде случайной беды — падающего камня на путника или водорослей, что душат юную купальщицу.

— Нет греха, если моя кончина несёт радость хоть кому-то.

— Даже такому выродку, как я, сатира и циклопа? Даже тому, кто после оскверняет твоё тело?

— Да. За время, проведённое с тобой, я разлюбил мечты о вечном покое.

— Неужели тебе по вкусу эта петля смертей, чтоб меня кормить?

— Кто ведает…

Бледные ладони ласково скользнули по его щекам, едва касаясь, словно в шутливой игре. Спускаясь по рубахе, они достигли жилистых предплечий, нежно поглаживая. Упругие пальцы бережно взяли чужие запястья и прижали к хрупкой, мраморно-белой шее.

— Хоть я и вернусь в деревню, остригусь наголо и стану вечным страдальцем на века, я не забуду дней свободы с тобой. Грех мой свершён, так что молю, не откажи в этой милости.

В тот же миг, черноволосый юноша вскочил с места, опрокинув спутника на землю. Он всей своей силой прижал нежную шею к земле. Через мгновение бедный мученик начал сопротивляться, инстинктивно пытаясь оттолкнуть угрозу, но к его великому удивлению он почти мгновенно сдался, прекрасно понимая, что всё придёт к тому, что должно. Ещё миг — и руки обмякли, веки сомкнулись, тело сотрясла предсмертная дрожь. Мученик мёртв. Снова. Ублюдок, отпустивший шею собеседника, аккуратно выпрямился и уселся у него на груди.

— Встретимся, Аве.

Тишина окутала их, словно туман, медленно сползавший по склону холма. Солнце зашло за горизонт, как очередная петля жизни седого юноши. Плакучая ива казалась грустной свидетельницей этой сцены, её ветви покачивались на ветру, словно наклоняясь в знак печали. Черноволосый юноша, уставившись на мертвое тело своего собеседника, почувствовал, как в груди шевельнулось что-то теплое и неясное. Он всегда считал своих жертв лишь источниками удовольствия, но этот мрачный человек, с его истерзанным прошлым, был иным — он был загадкой.

Мир оживал в сумеречном свете, проникавшем сквозь листву. Юноша, мимолетно уловив тонкие изменения в воздухе, вновь перевёл взгляд на замершее тело. Оно казалось более живым в своей неподвижности, чем сами его слова, когда они обменивались уколами и провокациями. И вот, вновь отразивши в себе образ распятого друга, он почувствовал, как целая вселенная начинается с этого момента — момент, когда его некогда холодные действия начали обретать смысл.

— Почему ты не боишься умирать? — спросил он, на мгновение собрав трудные для себя вопросы, что долго мучили его сердце. — Неужели нет ни капли страха в тебе?

Словно в ответ, ветер снова закружил листву, и в этот момент молодая душа, с черными рогами и хвостом, ощутила нечто необъяснимое — может быть, это было смирение, может, подъем. Он заметил, как тихий свет отражается в зрачках мертвеца, словно они всегда знали, что это не конец. И, устав от постоянного трепета, он вдруг осознал, что больше не хочет терять этого — не хочет, чтобы их бесконечная игра убийцы и жертвы навсегда закончилась.

— Я вернусь домой к вечеру, — произнёс он, решая, что, возможно, именно этого ему не хватало. — Можем всё повторить.