Там, где цветет картошка

June 26, 2025

Аня ушла, чтоб не видеть, как бабушка раздает дом.
Село было таким же, как десять лет назад, а Аня боялась, что приедет сюда – и ничего не узнает. Не такое уж маленькое, зеленое, с висячим мостом, фермами на холмах и двухэтажным кирпичным клубом, Буренино лежит в оренбургской степи. Да, дома постепенно врастают в землю, стала ниже раскоряка телеграфного столба при въезде на бабушкину улицу. Но сам дом – знакомый и родной, спокойно синий, и комнаты тихи и тенисты; сколько одиноких игр тут было сыграно, стада фарфоровых зверей бродили в саваннах красно-черного таджикского ковра, бывали спасены тонущие русалки, а волшебный громоздкий телевизор, кажется, и сейчас бы показал бразильские пляжи и пыльные пальмовые ветки, - если разбудить его хозяйским хлопком по верхней крышке.
Двор тоже почти не переменился, только на поросший травой холм посреди вскарабкался высокий сарай, похожий серыми узкими стенками на тулуп старого пастуха. Море картошки за дальним забором, сложенным из продольных бревен, бескрайне зеленело. И было спокойно и немного сонно, как дом. Здесь хотелось остаться. Сесть на забор, щелкать семечки из огромного черно-желтого солнца, смотреть на картофельное море и дальние облака, собирающиеся у горизонта, как стадо молчаливых коров. Здесь вообще все было тихо и молчаливо. Аня втягивала воздух и выпускала его, чувствуя, как внутри тоже собирается облако, растет, растет.

«Вот цветет картошка,

зеленеет лук, - вспомнились стихи, которым научил ее когда-то дедушка, -

по полю шагает

колорадский жук.

Он еще не знает ничего о том,

что его поймает сельский агроном».

Дедушка научил Аню этому стишку, когда они еще жили в Таджикистане, в Душанбе, Аня рассказывала его на каждом утреннике, выходила в центр зала. Даже если ее не приглашали.

«В баночку посадит, ножки оторвет,

Голову отрубит, и жучок умрет».

Соседи с самого утра шли попрощаться, и мать с бабушкой умудрялись совмещать сборы с чаепитием, время от времени – «Мань, тебе мантушница не нужна?» - предлагали гостям вещи, которые на питерские антресоли не поместятся: сервизы, кастрюли, куртки и пальто. Соседки пили горячий чай и выбирали себе, что возьмут.

– Маньке мантушницу? А жопу ей маслом не намазать? – баб Зоя, спохватившись, крестила рот и протягивала руку. – Сюды давай!

Аня спустилась с дощатого крыльца босиком, но теперь вспомнила: пол в Летней кухне холодный, глиняный, – вернулась, надела бабушкины калоши, шляп-шлеп, по правую руку – ряд сараев из самана, желтые, теплые, и ближайший к дому сарай – это и есть Летняя кухня. Здесь передняя с половиной печки и большая комната – там печка продолжается. Аню интересует холодная темная передняя, где на печи лежит старое сокровище, огромный полиэтиленовый мешок с детскими книгами. Перед тем, как придут машины, Ане надо перебрать книжки, решить, что они с бабушкой возьмут в Питер, а что оставят в Буренино. На переезд решились быстро, вдруг нашелся покупатель на бабушкин дом. Теперь бабушка будет жить в питерской двушке с дочерью и внучкой. Она ведь знала, что переезжать придется, всех подруг забирали дети, уже уехала Мария в Орск к дочери, уже забрали внуки бабку Настю из приземистого белого домика на перекрестке. Она тоже должна уехать.

Огромный мешок с книжками лежал на печи как старик, повернувшийся к миру спиной. Аня встала на цыпочки и потянула его на себя. Рывок, еще один. Наконец, мешок пополз и навалился на Аню, она плюхнулась на корточки. Мешок весил килограммов шестьдесят, не меньше. Темный, непрозрачный полиэтилен. Аня выволокла его из домика: в кухне было слишком холодно и сыро. К торцу гаража, оранжевого, как куриное яйцо, был прислонен стол, рядом стояла серая от старости скамейка, воздух был еще теплый, – тут Аня посмотрит книги, а потом вернется в дом, может, оттуда как раз уйдут эти все. Сороки.

Она прислонила к столу мешок, утвердила его «стоймя» и стала вынимать книги сверху. Вот тонкая зеленая и фиолетовая «Стрекоза и муравей». Наверное, придется взять. Аня учится на четвертом курсе филфака, детей пока заводить не собирается, но почему-то очень не хочется, чтобы какая-то из соседок забрала «Стрекозу».

«Не отдам», - решила Аня и принялась расставлять книги стопками по столешнице. «Черного котенка», пожалуйста, забирайте. «Близнецов из Ласковой долины» тоже решила оставить в деревне, хотя сразу знала, что пожалеет. Можете взять и «Приключения поросенка Фунтика», хотя нет, не можете, там картинки красивые. Даже не то что красивые, а просто Аня помнит, как читала тонкую, похожую на комикс, книжку, развалившись на диване в зелено-красном деревенском «зале», и на журнальном столике стоял синий графин с лимонадом, а в кресле рядом сидел дед и смотрел «Детектив Нэш Бриджес».

Она опустила книжку на стол, уперла лоб в разворот с госпожой Белладонной и так, склонившись, какое-то время молчала про себя, потому что никакие мысли не могли переварить то, что вместе с домом оставалось позади.

Аня посматривала на небо, которое становилось почти незаметно чуть более сумеречным. Скинула калоши и слегка болтала ногами под столом, трава гладила стопы.  Над некоторыми книгами Аня замирала как заколдованная и откладывала, только понимая, что начинает читать. А читать сейчас было нельзя, надо было выбирать, что возьмёшь, а что оставишь. Читать ты могла в детстве, когда тебе было восемь, десять, тринадцать. А теперь ты можешь забрать книги с собой как какие-то волшебные ключи или вещественные знаки, и открывать их только когда будет совсем уж невмоготу, разворачивать их посреди стремительно несущегося бурного времени, чтобы сделать глоток и вернуть себе себя, и – и снова прыгнуть в бурю.

Маленькая детская книга с толстой картонной обложкой:

«Я петушок, золотой гребешок», – так, завтра надо перемыть дом, послезавтра придут машины, – «а я совушка-сова, большая голова».

Под картонной книжкой – тетради. Вот «пятилетняя тетрадь» –  Аня рисовала комикс про белку. А вот «шестилетняя». Аня все еще оставалась в Душанбе, а мама уже переехала в Питер. Аня переедет только через год,  когда по улицам Душанбе пойдут танки. Она будет жить с матерью в Ленинграде, дед с бабушкой купят дом у родственников, в Буренино, под Оренбургом.

«Шестилетняя тетрадь» не особенно радовала надписями, в основном здесь были рисунки. «Аня и бабуля», «Рахима», - портрет единственной воспитательницы, которую Аня полюбила, – рядом портрет дохлой золотой рыбки – Аня хотела спасти ее, но не смогла, – а затем начинались рисунки с котами.  

Тетрадь пахнет жарким душанбинским летом, Аня дышит, склонившись, вспоминает: небо в Душанбе бледное, высокое, деревья стоят вдоль дорог и укутывают мерцающей тенью дворы четырехэтажных домов; на Зеленом базаре громоздятся разноцветные горы специй, горох, нут; красивые таджички с длинными косами надевают тебе на шею бусы из фисташек и боярки; садик, полотно с кармашками для расчесок и на каждом кармашке – вышивка, Рахима и Ая вышивали, – опять двор, нельзя сигать через арык, Ванька из соседнего чуть ногу не сломал, там борта бетонные, – а вот волшебные синие цветы в траве дома напротив, рядом сушатся ледяные простыни, пахнут снегом памирских вершин, а вот нежные цветы шиповника у подъезда – можно рвать, но не нужно.

Первый Анин дом. Полный тайн. Светильник, похожий на голову робота, был живой, повелительно мигал, когда Ане пора было ложиться; куклы и бумажные балерины тоже было живые, а в радиолу дедушка загружал пластинки, которые рассказывали Ане сказки по вечерам.

В душанбинской тетрадке была, собственно история об одном дне, просто одном особенном дне, когда Аня с бабушкой пошли к дальней родственнице, теть Лере. У Леры было два сына. Мальчишкам было семь и девять лет. Оба высокие, рыжие, у обоих внутри моторы, сидеть на месте не могут, смотрят на людей как голодные. Пока Аня и бабушка раздевались, один висел на турнике, вбитом в дверной проем, второй опирался на лыжную палку, потом их как ветром сдуло. Аня еще удивилась, что бабушка ничего не купила из сладкого, обычно они в дом с детьми с пустыми руками не ходили. Теть Лера наглаживала Аню по голове, поила их с бабушкой чаем с шоколадными конфетами, а Аня тянула шею, выглядывала в коридор: что там делается в комнате мальчишек? Теть Лера махала рукой: «Шкоды. Ну шкоды, оба два!» Аня спросила – а как зовут их?
– Боря и Миша, – сказала теть Лера. – А ты иди к ним, поиграй, а мы тут с бабулей.
Боря и Миша были тощие, любопытные, и у обоих были разные глаза: левый серый, а правый – карий. Такого Аня еще никогда в жизни не видела. Пацаны катали по ковру машинки, валялась у кровати коробка с солдатами всех мастей и солдатским транспортом, а сама высоченная деревянная кровать была двухъярусная, опять же, Аня такой еще ни у кого никогда не видела. Сначала она их стеснялась, но Боря и Миша взяли ее в компанию.
Сначала играли, что шкаф это тюрьма, и Миша Аню спасал, а Боря заточал, потом ей наклеили на футболку переводилку со львом, а еще она сломала огромные прозрачные часы Борика, – с разноцветными шестеренками внутри, но он сказал, что папа починит. Миша решил, что они будут играть в осаду замка; Ане дали небольшой отряд из солдат, но всю кольчугу из фольги пацаны уже отдали своим солдатам, так что Ане пришлось пойти на кухню, чтобы попросить фольгу от «Ласточек» и «Мишек». Пока Миша учил ее лепить кольчугу так, чтобы фольга не трескалась, Боря достал из тайника спички и принялся плавить спины своим солдатам и вкручивать в них проволочные крылья. Аня не представляла, как будет с маленьким отрядом защищать старую коробочную крепость, если у Бори будут страшные крылатые солдаты. Миша сказал, что тогда он будет тоже на защите крепости.

То ли пахло пластиком, то ли теть Лере материнское чутье подсказало проверить детскую, но она страшно раскричалась и выгнала детей поиграть во двор. Правда, бабушка дала денег на мороженое. Аня выстроила своих красивых сверкающих солдат в красивой серебряной кольчуге рядком на подоконнике, и они пошли. Только братьям во дворе было скучно.

– Айда в Мохинав! – сказал Боря, и они вышли со двора и пошли по тихим летним улицам. Было тепло, автобусы пускали облачка выхлопных газов, под ногами хрустели камешки и сухие листья, солнце грело ласково.

Мохинав был двухэтажный магазин у небольшой площади с абстрактной скульптурой: белые бетонные ленты, наверху горит звезда; в детстве он казался Ане огромным. На втором этаже продавали детские товары, игрушки, но Аня не помнила, чтобы когда-нибудь ей тут что-то покупали: дорого. Пока шли, мальчишки пинали камешки, болтали о машинах, Аня не очень разбиралась в марках и молчала. Потом она стала отставать и Миша взял ее за руку: «Почти уже пришли».
На первом этаже они купили мороженое и пошли к белым бетонным лентам играть в прятки. Аня прижалась руками к пыльной стене, стало темно:
– Раз, два, три, четыре, пять…
На ленты можно было залезать, можно было спрятаться под, войти в полукруг внутри скульптуры; еще здесь были удобные для небольшого человека ниши со внешней стороны, вроде как полки в шкафу.
– Кто не спрятался, я не виновата!
Аня была уверена: когда Борик и Миша забираются на бетонные «полки», они взаправду исчезают, по крайней мере, сама найти их она не могла, только когда братья, один за другим, выскакивали, можно было их «застучать» - если успеешь добежать до места. Почти к вечеру они вернулись домой, усталые, голодные и с пыльными, саднящими коленками. Были снова отруганы теть Лерой и еще сильнее – бабушкой. Она выходила во двор – где они были?
– Ты же сама дала денег на мороженое, – сказала Аня.
В тот вечер Аня с бабушкой остались ночевать у тети Леры. Аню положили на диване в комнате у ребят, бабушка и Лера легли в «зале». На самом деле, старшие легли не сразу, а до полуночи пили вино и тихо-тихо слушали пластинки: «Лаванда, горная лаванда», «Я люблю, сказала ты, и это слышали в саду цветы» и еще всякое разное.  Мальчики тоже улеглись, и еще долго шептались и светили фонариком.
Наутро ушли от теть Леры в самую рань, был понедельник и Аню надо было вести в сад. Она почему-то особенно хорошо помнит то утро: как они стояли на остановке, зуб на зуб не попадал, тоненькая вязаная кофта, которую бабушку взяла из дома на всякий случай, совсем не грела.  Сонная утренняя серость, непроснувшийся, остывший воздух, туманный розовый свет фонаря; во рту Аня держала собачку, крошечную фарфоровую бульдожку, которую выпросила на прощание у Миши.
– Что во рту?
– Ни-ше-во.
– А ну дай сюда, – и пришлось отдать собачку бабушке, та сунула ее в карман и собачка была для Ани потеряна.   
Всю неделю Аня была спокойна и радостна, точно дома ее ждал подарок, такой, правда, что руками не потрогаешь, но который греет и позволяет пережить бесконечный садиковый день – новая дружба. Всю неделю в саду было не с кем играть, единственная подружка болела, так что Аня брала из дома свой «дневник» и самозабвенно  рисовала. Давно уже упросила бабушку купить толстую тетрадь, и вот она пригодилась, несколько страниц разом – про братьев с разными глазами, про Мохинав и мороженое, про прятки, про двухъярусную кровать и все, все…
А самое прекрасное, что в воскресенье снова Аня пойдет с бабушкой к теть Лере, потому что у бабушки есть целая банка с разноцветными драже, посыпкой для куличей, и, хотя Пасха будет еще через тысячу лет, надо теть Лере эту банку отдать, такие драже – дефицит. Аня знала по обмолвкам бабушки, что они с теть Лерой были дружны когда-то, а потом «разбежались» и бабушка рада восстановленную дружбу снова скрепить.

Почему она стала рисовать братьев как рыжих котов, Аня и сама не знала. Может быть, потому, что котов она рисовать кое-как умела, а людей – нет.  Себя она рисовала как маленького черного котенка. Показывать пацанам тетрадку или нет, она еще не решила. Если они встретят ее по-доброму, то, может покажет. С новой дружбой никогда заранее не знаешь, как все получится.

Когда в следующее воскресенье они пришли к тете Лере, Аня сразу спросила про мальчишек. Поздоровалась и спросила: где они? Она почему-то сразу поняла, что их нет. Они во дворе, может, играют в футбол? Надо было обратить внимание, что там играет, может, она могла бы остаться с ними на улице.

Тетя Лера смотрела поверх Аниной головы, на бабушку:
– Что это такое, Катя? Что она такое говорит?

Бабушка страшно стушевалась.  Как и Аня, она предвкушала встречу, несла в руках этот тяжелый разноцветный бидон с драже, может, они снова могли бы послушать пластинки и поговорить о работе на обувной фабрике, где работали когда-то. Бабушка закусила губу, бледнела на глазах и не знала, что сказать. Она посмотрела на Аню.
– Мы же играли в прошлый раз, – тихо сказала Аня.
Бабушка хлопнула ее по плечу ладонью и принялась перед Лерой извиняться: Ане она ничего не рассказывала, что ей в голову взбрело, бабушка понять не может.
– Ты прости меня, Лерочка. Может, язык мой дурной… Случайно? Хотя не говорила я ничего, я же знаю, ты – не говоришь…
Она протянула Лере банку-бидон, лицо у теть Леры было вытянувшееся, глаза как у усталой овчарки: темные, грустные, полные какой-то неизбывной досады. Потом Аня поняла, что это потому, что как ни старалась, теть Лера не могла скрыть своего горя, как она ни делала вид, что жизнь идет дальше, о ее горе узнавали все и снова толкали Леру в это горе.
Тут в коридор из кухни вышли два длинных тощих кота-подростка, подталкивая друг друга боками, у обоих были разные глаза: серый левый и карий правый. Аня чуть было не села на пол от удивления, протянула руки к котам, но бабушка дернула ее за плечо: стой! Надо было как-то уходить от позора, бабушка не знала – как уйти.
– Это Боря и Миша? – спросила Аня, сраженная переменой.
Бабушка без предупреждения принялась хлестать Аню пустой авоськой:
– Да что ты мне, да что ты такое говоришь? Да что с тобой, гадкая, гадкая ты девчонка!
Аня закрывала руками лицо, слышала из-за рук дрожащий и глухой голос тети Леры, – та закрывала ладонью рот. Теть Лера говорила, что это Барсик и Масик, она же видела их, она же с ними в прошлый раз играла, и на улицу их увела. Аня приподнимала руки, чтоб посмотреть на котов, пока бабушка охаживала ее плетенкой-авоськой и растерянно толкала, как будто хотела вытолкать из Ани какую-то другую правду.
Коты смотрели на нее, переводили взгляд на бабушку, их так же занимала скачущая авоська.
– Это Барсик и Масик, – повторила теть Лера. – Ты с ними играла. Зачем же так шутить, Анечка?
– Аня расплакалась, и больше от огорчения, что не будет игры, и еще из-за авоськи. Сквозь слезы, комкая слова, она объясняла: не шутит, они делали жилетики солдатам, а Боря ей на майку переводного льва влепил, только та майка сейчас дома, Аня не может показать, она в платье, ее бабушка в платье сегодня одела.  
– А откуда у вас коты?
Но Лера только пожимает плечами и говорит холодно, как о чужих:
– Приблудились. Весной.
– Бабушка разворачивает Аню к двери:  – Прости нас, Лера. Пойдем мы. Бабушкино знакомство снова было оборвано. Пока Аня и бабушка шли мимо чужих дворов, мимо беседок и заборов, увитых вьющимся горошком, бабушка, уже стыдящаяся себя, своего порыва, рассказала Ане, что год назад Лерины мальчики бегали по крыше пятиэтажки, тут, недалеко. То ли голубят хотели посмотреть, то ли еще что. Поднялись на чердак, а потом на крышу. Они уже делали так, и их соседи ругали, они обещали, что не будут больше. Но пошли. А в тот раз крыша была вся мокрая после дождя. Покрытие ближе к краю треснуло, Миша оступился, заскользил, Боря кинулся, схватил его за руку и они.
– Разбились?
– Да.
Аня спросила, кто это все видел, и бабушка сказала, что соседка из дома напротив видела, она уже позвонила участковому, но никто не успел спасти мальчиков, все очень быстро произошло.
– Что ты Лере такое говорила?
Аня знала, что она с мальчиками по-настоящему познакомилась, что они были, но уже знала, что бабушку, а тем более, теть Леру, она ни за что в этом не убедит.
– Не знаю, – сказала Аня.
У нее была переводилка на майке, были коты в дневнике, но это все не имело никакого значения.
– А у сыновей теть Леры были одинаковые глаза или разные?
– Ты и про это слышала? – бабушка снова побледнела, глаза были пустые, как пуговицы, она даже перекрестилась, но сразу огляделась воровато: никто не видел?
– Разные были, – прошептала она, прямо на ухо Ане, – разные были глаза. Никому не говори! – бабушка сжала ее руку. – Слышишь?
И она снова огляделась и перекрестилась.
Аня вздохнула и решила, что ничего не поделаешь: вот были друзья у нее, а вот и нет их уже. Необъяснимая мысль «они упали с крыши год назад» не приживалась в Аниной голове. Была как будто обида: что, они не могли ее подождать? Разве не лучше играть в тенистом дворе, строить шалаши под деревьями, чем бегать по мокрым крышам?
И еще грузом упало на сердце: она никогда не выйдет замуж за Мишу.
Всю ночь Аня плакала. Потом снова начался сад, и еще год Анина маленькая семья прожила в Душанбе.
И Аня однажды увидела их снова. Как-то раз они пошли с дедовой получки в Мохинав – за сандалиями для Ани. Мальчики, чуть подросшие, в растянутых футболках и посеревших, выцветших шортах, играли в догонялки, выглядывали друг к другу из-за стенок скульптуры, хватаясь руками за бетон, бегали вокруг и подныривали в арки, и Аня оторвалась от бабушкиной руки и молча дернула к ним. Она слышала их дыхание и топот, казалось, они в двух шагах, выскочишь из-за стены и наткнешься. Но стихли скачущие шаги, Аня обыскала скульптуру – каждый уголок, с аллеи зычно надрывалась бабушка – ни Бори, ни Миши здесь не было.
Как-то встретила их на базаре, через ряд увидела, узнала их; оба вспотевшие, убирают волосы со лба, носы – облупленные, руки грязные. Боря зачерпывает горсть черешни прямо с лотка, обрывает ягоду губами и плюет косточки в пыль, но никто ничего ему не говорит. Было еще, наткнулась на них у кафе "Обезьянка": Боря футбольный мяч в руках подкидывал, а Миша наклонился над фонтанчиком, – прямо у стены кафе был маленький пруд и фонтан, он пил, зачерпывая зеленоватую, солнечную воду рукой.
А после Аня больше уже не видела их никогда. Скоро они с бабушкой собрали чемодан, дедушка отвез их в аэропорт, а сам вернулся домой, ждать контейнеры.
Аня и бабушка долго-долго ждали объявления на посадку. Аня несколько часов таращилась в огромное витражное окно второго этажа аэропорта: неясно было, что на нем изображено в точности, но похоже было на огромную Богородицу в алой накидке. Наконец, вокруг Ани появились дырчатые стенки салона самолета, завыли двигатели, заложило уши. Небо поднималось, поднималось и – исчезло; самолет застыл в бесконечной синеве. Под крылом осталась золотая канитель душанбинских улиц – чисто бабушкины бусы из бисера, если вывалить содержимое шкатулки на бархатный плед.
Аня старалась рассмотреть свой дом, садик, Мохинав. Зеленый базар, дом теть Леры, кофе «Обезьянка». Уходил вниз огромный маленький мир, и, засыпая, Аня слышала сквозь тревожный шум самолета переливы песни на таджикском, той самой, что так часто играла в киоске у входа на Зеленый базар. Песня прощалась с ней тоже.
Тело ломило, когда Аня поднялась со скамейки. Воздух посвежел, небо стало грозовое, сливовое. Шумели деревья у бани, лязгала цепь «журавля» над колодцем. Пора было вернуться в дом и помочь маме с бабушкой выпроводить соседок, наверное, обе уже совсем устали, а сказать об этом постесняются.
Аня оставила на столе «кошачий дневник», схватила «Стрекозу» и «Фунтика», сунула в мешок. Специально стараясь не смотреть на названия и обложки, затолкала все разбросанные по столу и составленные в стопки книжки обратно в мешок. Отволокла его в Летнюю кухню и заперла дверь.
Быстро темнело. Дерево, росшее на том краю картофельного поля, печально тянуло кривой палец, целилось в тучи. Все еще было видно пылко-голубую полосу на горизонте, замшево-зеленый картофельный огород и широкую дорогу к единственному в деревне магазину; и еще все, что было дальше, – висячий мост, и степь, и озера, и «камни», у которых встречают коров, – Аня видела не глазами, а памятью, которую иногда ничем невозможно стереть.
Лязгнула «собачкой» дверь, на крыльцо вышла бабушка.
– Смотри, – что я нашла, – подолом юбки она стирала пыль с крошечной фарфоровой собачки, которую когда-то Аня, чтобы сохранить получше, несла от теть Леры во рту, – смотри, какая маленькая хорошая. Возьми ее себе.