«Короткий поводок» 8/?

Первую ночь он продержался до трёх.

Лежал на кровати, лицом к стене, считал. Один. Два. Три. Он досчитал до четырёхсот, потом сбился, потом начал заново. За окном шёл дождь — мелкий, упрямый, тот самый лондонский дождь, который не начинается и не заканчивается, а просто висит в воздухе, как мокрая марля. В комнате было тихо. Марк дышал ровно. Глубоко. Спокойно. Как человек, которому нечего скрывать.

Себастьян лежал и смотрел в стену, и в какой-то момент — он даже не заметил, когда именно, — стена перестала быть стеной. 

Двор. Чугунная решётка. Мокрый асфальт в трещинах, из которых торчала трава. Качели — старые, скрипучие, с облупившейся краской. Он сидит на одной, мальчик — на другой. Вечер. Холодно. Пальцы мёрзнут, но уходить не хочется.

Мальчик раскачивается. Высоко. Слишком высоко. Тёмные волосы падают на глаза — он отбрасывает их рукой, небрежно, привычно.

— Слезь, — говорит Себастьян.

Мальчик смеётся.

— Не упаду.

Себастьян хочет назвать его по имени. Он знает это имя. Оно где-то здесь, на языке, совсем близко. Но когда он открывает рот — имени нет. Только пустота. Как будто кто-то стёр его ластиком.

— Слезь, — повторяет он. — Пожалуйста.

— Что? — мальчик смеётся громче. — Ты боишься за меня, Kälte?

— Я не боюсь. Я просто...

Он не успевает договорить.

Скрип тормозов. Свет фар — резкий, белый, режущий глаза. Удар. Машина чёрная, большая, она появляется из ниоткуда и исчезает, и на асфальте остаётся что-то маленькое, сломанное, странно тихое.

Себастьян не может двинуться. Он стоит и смотрит. Кровь на асфальте. Кровь на его ботинках. Кровь везде.

Он хочет закричать, но голоса нет.

Он хочет назвать его по имени — и не может. 

Он проснулся.

Рывком. Сел на кровати. Дышал так, будто пробежал километр. Рубашка прилипла к спине. В горле пересохло. Он смотрел в темноту и не понимал, где находится. Потом понял. Комната. Общежитие. Кровать. Стена.

Он провёл рукой по лицу. Мокрое. Он не понял сначала — пот или слёзы. Потом понял, что и то и другое.

За спиной скрипнула кровать.

— Феттель?

Он не ответил.

— Ты в порядке?

— Спи, — сказал Себастьян. Голос был хриплый.

Пауза.

— Ты кричал.

Себастьян закрыл глаза.

— Я не кричал.

— Кричал. Я слышал.

Молчание.

— Спи, — повторил Себастьян.

Он лёг обратно. Лицом к стене. Натянул одеяло до подбородка. Считал. Один. Два. Три. До ста он не досчитал. 

Вторую ночь — до двух.

Он лежал и чувствовал, как сон подкрадывается — медленно, вязко, как вода в лодку. Он боролся. Считал. Держал глаза открытыми. Смотрел на полосу света от фонаря. Но сон был сильнее. Он всегда был сильнее. 

Двор. Качели. Мальчик.

— Ты смешной, Kälte. Ты надуваешься, как чайник.

Себастьян бьёт его по плечу. Мальчик смеётся. Голос звонкий, чистый, беззаботный.

— Ладно, ладно. Не злись.

Он раскачивается. Выше. Выше. Себастьян смотрит на него и чувствует, как что-то сжимается в груди. Предчувствие. Холод.

Он хочет окликнуть его. Хочет назвать по имени. Но имя — как рыба в воде — ускользает, уходит, растворяется. Он не может его поймать.

— Слезь! — кричит он. Просто «слезь». Без имени.

— Не упаду.

— Слезь!

Скрип тормозов.

Свет фар.

Удар. 

Он проснулся с криком. На этот раз — с настоящим. Горло горело. Он сидел на кровати, вцепившись в одеяло, и не мог отпустить. Пальцы не разжимались.

Марк сидел на своей кровати. Смотрел на него. В сером свете фонаря его лицо было бледным.

— Феттель.

Себастьян не слышал его. Он слышал только кровь в ушах.

— Себастьян.

Он поднял глаза.

Марк назвал его по имени. Не Феттелем. Не Kälte. Себастьяном.

— Ты в порядке?

Он не ответил. Он смотрел на Марка — на его лицо, на тёмные волосы, на линию плеч, — и в голове что-то не сходилось. Что-то было не так. Что-то было...

— Я в порядке, — сказал он.

— Ты не в порядке.

— Спи.

— Себастьян.

— Спи!

Марк замолчал. Но не лёг. Он сидел и смотрел на него.

Себастьян лёг. Лицом к стене. Закрыл глаза. Считал. Один. Два. Три. Он не спал до утра. 

Третью ночь — до часа.

Он не хотел спать. Он боялся. Он лежал и чувствовал, как тело тяжелеет. Как веки опускаются. Как что-то тянет его вниз — в темноту, в двор, в тот вечер.

Он встал. Прошёл по комнате. Открыл окно. Холодный воздух ударил в лицо. Он стоял и дышал. Долго. Пока не замёрз.

За спиной скрипнула кровать.

— Ты не спишь, — сказал Марк.

— Нет.

— Которую ночь?

Себастьян не ответил.

— Себастьян.

— Что?

— Что ты видишь?

Себастьян замер.

— Ничего.

— Ты кричишь. Каждую ночь. Ты кричишь чьё-то имя.

Себастьян медленно обернулся.

— Какое имя?

Марк смотрел на него. В темноте его глаза были чёрными.

— Я не разобрал, — сказал он. — Ты кричишь быстро. И с акцентом.

Себастьян смотрел на него.

Он не знал, какое имя. Он вообще не был уверен, что кричал имя. Может, это было просто слово. Может, просто звук. Может, ничего.

Но что-то в груди сжималось — туго, до боли. Что-то, что он не мог назвать.

— Спи, — сказал он. 

Пятую ночь он провёл в коридоре.

Взял одеяло, подушку, вышел. Сел на подоконник в конце коридора. Там было холодно. Там был свет. Там не было Марка.

Он просидел до утра. Смотрел, как за окном темнота становится серой, потом синей, потом белой. Дождь кончился. Небо было чистым. Он видел звёзды — редкие, бледные, как крошки на столе.

Он думал о мальчике.

Он помнил его лицо. Тёмные волосы. Улыбку — едва-едва, уголком рта. Голос, который смеялся. Руки, которые протягивали конфету. Он помнил всё это. Каждую чёрточку. Каждый звук.

Но имени не было.

Он рылся в памяти — в той комнате, которую открыл несколько ночей назад, — и не находил. Только лицо. Только голос. Только смех. Имени не было. Как будто память, испугавшись, стёрла именно его. Самое важное. Самое нужное.

Он сидел на подоконнике и смотрел в окно, и чувствовал, как что-то внутри сжимается — туго, до боли.

Он не знал, кто этот мальчик.

Он не знал, как его зовут.

Он знал только, что тот был ему дорог. И что он его потерял. 

Днём он ходил, как в тумане.

Уроки. Комитет. Столовая. Он кивал, отвечал, что-то делал. Он не помнил ничего. Он смотрел на Марка — через класс, через стол, через коридор — и видел мальчика на качелях. Тёмные волосы. Улыбка. Смех.

Марк смотрел на него в ответ. И улыбался. Едва-едва. Уголком рта. Так, как улыбался тот мальчик.

Себастьян отводил глаза.

Он не мог. Не мог смотреть на него и не видеть кровь. Не видеть асфальт. Не видеть чёрную машину.

Он не мог смотреть и не чувствовать, как что-то внутри рвётся. 

На седьмую ночь он пошёл гулять.

Было поздно. Одиннадцать. Может, полночь. Он не смотрел на часы. Он просто вышел из общежития и пошёл. Куда угодно. Лишь бы не в комнату. Лишь бы не в кровать. Лишь бы не спать.

Улицы были пустыми. Фонари горели через один — жёлтые, тусклые, как больные зубы. Мокрый асфальт блестел. Ветер гнал по тротуару обёртки и мокрые листья. Где-то далеко проехала машина — свет фар скользнул по стене и исчез.

Себастьян шёл, засунув руки в карманы. Воротник поднят. Он не думал ни о чём. Он просто шёл. Считал шаги. Один. Два. Три. Двадцать три. Сто.

Он свернул в переулок — короткий, тёмный, между двумя старыми домами. Фонарей здесь не было. Только свет из окон — жёлтые квадраты на мокром асфальте.

Он почти дошёл до конца, когда услышал шаги за спиной.

Не обернулся. Ускорил шаг.

Шаги ускорились тоже.

Он почувствовал, как что-то сжимается в груди. Не страх. Что-то другое. Что-то холодное.

Он обернулся.

Темнота. Силуэт. Кто-то высокий, но ниже него. Кто-то, чьего лица он не видел.

Он открыл рот, чтобы сказать что-то, — и в этот момент что-то тяжёлое ударило его по затылку.

Мир взорвался белым. Потом красным. Потом ничем.

Он упал. Асфальт ударил в колени, потом в щёку. Холодный. Мокрый. Он лежал и смотрел, как из-под головы растекается что-то тёплое. Кровь. Он знал, что это кровь. Он видел её раньше. На асфальте. На качелях.

Он хотел позвать на помощь. Хотел встать. Хотел...

Темнота. 

***

Он чувствовал, как его волочат по асфальту, будто он слишком тяжёлый для нападающего. Он слышал ругательства и слова «похудел бы», «идиот», «вспомнить», «будешь должен». Глаза не поддавались, не давали себя открыть, чтобы увидеть похитителя.

А в голове жужжало одно.

Ненавижу. Ненавижу Марка. Ненавижу учёбу. Ненавижу образ. Ненавижу забытые воспоминания. Ненавижу мир. Ненавижу себя.

Эти слова повторялись, поглощали мысли немца, заставляли хотеть уйти от проблем, как раньше — в стихи или в книги, а может и вовсе в музыку. Только его уже кинули куда-то, где холодно и пахнет сыростью. Бровь больно ударилась о бетон, по ней потекло что-то тёплое, почти горячее. Кровь. Но всё, что он видел так это кромешная темнота, которая поглощала его целиком.