«Короткий поводок» 7/?

Он сидел на полу.

Тёмная комната. Дверь за спиной. Дерево холодное, гладкое — краска стёрлась в том месте, где спина касалась двери. Он не знал, сколько так сидел. Минуту. Час. Десять лет. Время перестало существовать. Были только слова Марка — чужие, острые, как осколки, — которые застряли в голове и не выходили.

Ты кончил мне на руку, Феттель.

Ты сдавался.

Ты красивый, когда горит.

Kälte.

Он вздрогнул.

Это слово ударило его — не в голову, а куда-то глубже. Туда, где хранились вещи, о которых он не помнил. Где-то в груди. Где-то под рёбрами. Как будто кто-то открыл дверь в комнату, которую он запер много лет назад, и оттуда пахнуло холодом.

Kälte.

Он знал это слово. Это немецкое слово. Его родное слово. Но он не помнил, откуда оно пришло. Не помнил, кто его говорил. Не помнил, почему оно отзывается в нём так — как эхо, как удар, как что-то давно забытое.

Он закрыл глаза.

И вспомнил. 

Ему пять. Лондон. Серое небо, мокрый асфальт, чужие запахи. Двор перед домом — маленький, тесный, обнесённый чугунной решёткой. Дети играют. Он стоит в стороне. Синее пальто. Шарф, который мать завязала слишком туго.

Он подходит к ним. Говорит «привет» по-немецки. Они смеются. Повторяют его слова, кривляясь. Рыжий мальчишка с расцарапанной коленкой корчит рожу. Второй толкает его. Третий говорит что-то быстрое, злое — он не разбирает.

Он бьёт первым. Кулак врезается во что-то тёплое. Рыжий отлетает назад. Двор взрывается криками. Он чувствует вкус крови на губе — своей или чужой, не важно.

Его тащат домой.

На следующий день он выходит во двор снова. Там уже другой мальчик. Не из тех, вчерашних. Этот стоит у решётки — один. Высокий для своего возраста. Тёмные волосы. Молчит. Смотрит.

Себастьян подходит к нему. Не бьёт. Не говорит. Просто стоит рядом.

Мальчик смотрит на него долго. Потом говорит — по-немецки, с акцентом, но слова правильные:

— Ты ударил Джонни. Он плакал.

— Он смеялся надо мной.

— Знаю. Я видел.

Молчание. Мальчик наклоняет голову набок. У него тёмные глаза. Себастьян не знает, как его зовут. Мальчик не говорит. Просто смотрит.

— Ты странный, — говорит он. — Ты не плачешь. Не жалуешься. Просто бьёшь.

— А что мне делать?

— Ничего. Мне нравится. Ты холодный. Как лёд. Kälte.

Себастьян хмурится.

— Что это?

— Холодок. По-немецки. Так тебя буду звать.

— Почему?

— Потому что ты не такой, как все. Ты не показываешь, что чувствуешь. Ты просто... холодный. Снаружи. А внутри — не знаю. Может, тоже. Может, нет.

Себастьян смотрит на него. Впервые кто-то говорит с ним не как с чужаком. Не как с ребёнком, который плохо говорит. А как с кем-то, кто интересен.

— Ладно, — говорит он. — Зови.

Мальчик улыбается. Широко. По-настоящему. У него нет имени. Себастьян не спрашивает. Ему не нужно. Ему нужно только это — кто-то, кто не смеётся.

Они играют во дворе каждый день. Прячутся за мусорными баками. Строят шалаш из веток. Мальчик приносит ему конфеты из дома — тайком, потому что его мать не разрешает сладкое. Себастьян приносит ему свои машинки. Они дерутся. Мирятся. Дерутся снова. Мальчик всегда смеётся, когда Себастьян злится. Говорит:

— Ты смешной, Kälte. Ты надуваешься, как чайник.

Себастьян бьёт его по плечу. Мальчик смеётся громче.

Однажды они сидят на качелях. Вечер. Холодно. Мальчик раскачивается — высоко, слишком высоко.

— Слезь, — говорит Себастьян. — Упадёшь.

— Не упаду.

— Слезь.

— Что?

— Слезь!

Мальчик смеётся. Раскачивается сильнее.

Потом — крик. Скрип тормозов. Удар.

Себастьян не помнит, как это произошло. Помнит только, что машина была чёрная. Что она ехала быстро. Что мальчик лежал на асфальте — маленький, сломанный, странно тихий.

Он помнит кровь. Помнит, как кто-то кричал. Помнит, как его тащили домой. Помнит, как его трясло.

Потом — темнота.

Он не помнит, что было после. Не помнит, выжил ли мальчик. Не помнит, приходил ли он в больницу. Не помнит, спрашивал ли. Память стёрла всё — лицо, голос, имя. Особенно имя. Как будто там, в глубине, что-то решило: это слишком. Это нельзя помнить.

Осталось только слово.

Kälte.

И холод. 

Себастьян открыл глаза.

Он сидел на полу в тёмной комнате. Спина болела от дерева. Пальцы онемели. Он не знал, сколько прошло времени.

Он вспомнил.

Не всё. Не полностью. Но достаточно.

Мальчик. Тёмные волосы. Улыбка — едва-едва, уголком рта. Голос, который говорил его имя — Себастьян — не как остальные. Не как чужак. Как друг.

Kälte.

Но имени не было. Себастьян рылся в памяти — в этой комнате, которую только что открыл, — и не находил. Только лицо. Только голос. Только руки, которые протягивали конфету. Только смех.

Имени не было.

Как будто память, испугавшись, стёрла именно его. Самое важное. Самое нужное. Оставила всё остальное — двор, качели, кровь, — но вырезала имя. Аккуратно. Чисто. Как хирург. 

Утром он встал первым.

Умылся. Оделся. Вышел — не глядя на кровать у двери. Пошёл в столовую. Сел у окна. Взял кофе. Не пил. Смотрел в чашку.

Дверь открылась. Марк.

Он вошёл — как всегда, спокойный, ровный. Волосы влажные после душа. Рубашка застёгнута ровно. Он взял поднос. Сел за дальний стол. Один. Открыл телефон.

Себастьян смотрел на него. Долго. Не отводя глаз.

Марк поднял голову.

Их взгляды встретились.

И Марк улыбнулся. Едва-едва. Уголком рта. Так, как улыбался мальчик во дворе. Так, как улыбался тринадцать лет назад, когда говорил: ты смешной, Kälte.

Себастьян замер.

Он хотел отвести глаза. Хотел встать и уйти. Хотел сделать что угодно, только не сидеть здесь и не смотреть, как этот человек улыбается ему — так, будто знает всё. Будто знает, что он вспомнил. Будто ждал этого.

Он не отвёл глаз.

Марк тоже не отвёл. Он смотрел на него через весь зал — ровно, спокойно, с этой своей улыбкой, — и Себастьян чувствовал, как что-то внутри дрожит. Как что-то старое, похороненное, поднимается наружу.

Он встал. Взял чашку. Пошёл к выходу. Не оглядываясь. Но он чувствовал его взгляд — на затылке, на спине, между лопаток. 

Комитет. Тот же кабинет. Те же пять стульев между ними.

Себастьян вошёл первым. Сел у окна. Положил руки на стол. Смотрел на дверь.

Марк вошёл вторым. Не посмотрел на него. Прошёл к дальнему концу. Сел. Открыл папку.

Себастьян смотрел на него. На его руки. На пальцы. На то, как они держат ручку. Он вспомнил эти пальцы. Не те, что были под столом. Другие. Маленькие. Детские. Которые держали конфету и протягивали ему через двор.

Он сжал челюсть.

Остальные подтянулись. Алиса, Йос, ещё трое из параллельного, девушка из комитета по украшению. Все сели. Начали говорить. О цветах. О группе. О ведущем.

Себастьян кивал. Что-то отвечал. Он не слышал себя.

Он слышал только, как Марк перелистывает страницы. Как щёлкает ручкой. Как откашливается. Как ставит чашку на стол — дно касается дерева с мягким стуком.

— Феттель?

Он поднял глаза.

— Что?

Алиса смотрела на него с недоумением.

— Я спросила, ты согласен с тем, что ведущим будет Уэббер?

Себастьян замер.

— Что?

— Ведущим церемонии. Мы предлагаем Марка. Он хорошо говорит. И он новенький — это интересно. Разнообразие.

Себастьян посмотрел на Марка. Тот поднял глаза. Посмотрел на него. Спокойно. Без улыбки.

— Я не против, — сказал Марк. — Если капитан не против.

Все повернулись к Себастьяну.

Он чувствовал, как под столом дрожит колено. Как что-то в груди сжимается. Как ладонь на его губах становится тяжелее.

— Я против, — сказал он.

Алиса подняла брови.

— Почему?

— Потому что ведущий — это лицо школы. А он здесь без году неделя.

— Он выпускник. Как и ты.

— Он не знает традиций. Не знает, как это делается. Он всё испортит.

Марк откинулся на стуле.

— Я быстро учусь, — сказал он.

— Дело не в этом.

— А в чём?

Себастьян посмотрел на него. Через стол. Через пять стульев.

— В том, что ты не тот, за кого себя выдаёшь.

В кабинете стало тихо. Йос, сидевший в углу, поднял голову. Алиса переводила взгляд с одного на другого.

Марк смотрел на него. Долго. Улыбка не ушла — но что-то в ней изменилось.

— Интересно, — сказал он. — А кто я, по-твоему?

— Ты сам знаешь.

— Нет. Скажи.

Себастьян сжал челюсть.

— Мы не в том месте, чтобы это обсуждать.

— А мне кажется, в том, — Марк откинулся на стуле. — Ты только что при всех сказал, что я не тот, за кого себя выдаю. Так объясни. Кто я?

Алиса смотрела на них широко раскрытыми глазами. Йос отложил ручку.

— Господа, — сказал он. — Может, обсудим это без личного?

— Нет, — сказал Марк. Не отводя глаз от Себастьяна. — Пусть скажет.

Себастьян встал.

— Я не буду это обсуждать.

— Тогда я скажу, — Марк тоже встал. — Ты злишься, потому что я знаю то, чего не знаешь ты. Ты злишься, потому что я помню то, что ты забыл. Ты злишься, потому что я был там — а ты нет. Я был в твоём прошлом. И ты не можешь этого вынести.

В кабинете стало очень тихо.

Себастьян смотрел на него. В груди всё сжималось — туго, до боли.

— Замолчи, — сказал он.

— Не замолчу. Не здесь. Не сейчас. Ты тринадцать лет жил, не зная, кто ты. А я знал. Я знал всё это время. И ты не можешь простить мне этого.

— Замолчи!

— Потому что я — тот, кто был рядом. Тот, кто тебя видел. Настоящего. Не золотого мальчика. Не капитана. А того, кто бил первым. Того, кто не плакал. Того, кто стоял и смотрел.

Себастьян шагнул к нему.

Йос встал.

— Феттель.

Себастьян остановился. Он дышал тяжело. Руки дрожали.

Марк смотрел на него. И улыбался — но улыбка была другая. Не насмешливая. Не ленивая. Что-то в ней было — что-то тёмное, живое.

— Ты не он, — сказал Себастьян. Тихо. Почти шёпотом.

Марк замер.

— Что?

— Тот мальчик. Который был на качелях. Который приносил конфеты. Который смеялся, когда я злился. Он был добрый. Он был... свет. А ты — ты другой. Ты холодный. Ты играешь. Ты всем делаешь больно. Ты не он.

Марк молчал.

— Ты не он, — повторил Себастьян. — И не смей. Не смей притворяться тем, кто был мне дорог.

Тишина.

Марк стоял и смотрел на него. Улыбка сошла с его лица. Медленно. Как будто кто-то стёр её. Он смотрел на Себастьяна — и в его глазах было что-то, чего Себастьян раньше не видел. Не злость. Не насмешка. Не холод. Что-то растерянное. Что-то открытое.

Он застыл.

Секунду. Две. Три.

Потом засмеялся.

Не громко. Не насмешливо. Сначала тихо — как будто выдохнул. Потом громче. Потом ещё. Смех рвался из него, как что-то, что он держал слишком долго. Как будто внутри что-то сломалось — и выходило наружу.

— Добрый, — сказал он сквозь смех. — Свет. Ты серьёзно?

Он смеялся, и в этом смехе было что-то нездоровое. Что-то на грани. Он отступил назад, к стене, и сполз по ней — не сел, просто стоял, прижавшись, — и смеялся, закрыв лицо рукой.

— Ты ничего не помнишь, — сказал он. — Ты вообще ничего не помнишь.

Себастьян смотрел на него.

— Нет, — сказал Марк. — Конечно, нет. Память — удобная штука. Она оставляет только хорошее. Или то, что ты хочешь помнить.

Он отнял руку от лица. Глаза были красные. Смех стих.

— Тот мальчик, ты забыл его и помнишь одновременно, — сказал он тихо. — Я его убил. Убил, представляешь? Но теперь важно, чтобы ты понял к чему я клоню. Чтобы твой крошечный мозг заработал.

Он посмотрел на Себастьяна.

— Всё же ты очень интересный, Себ. Ты должен знать себя на все сто процентов, но от этих ста ты знаешь себя на семьдесят процентов. — улыбнулся Марк — Увлекательно.

Себастьян стоял и смотрел на него.

В кабинете было тихо. Алиса смотрела в стол. Йос стоял у окна, скрестив руки.

Себастьян развернулся. Пошёл к двери. Открыл. Вышел.

За спиной было тихо.

Марк не окликнул его. 

Он шёл по коридору. Быстро. Не оглядываясь. В висках стучало. В груди что-то сжималось — туго, до боли.

Он не знал, куда идёт. Просто шёл. Мимо классов, мимо столовой, мимо лестницы. Шаги гулко отдавались в пустом коридоре.

Он почти дошёл до поворота, когда остановился.

Он не знал почему. Просто остановился. Прислонился к стене. Закрыл глаза.

В голове было слишком много. Слишком много всего. Мальчик. Конфеты. Качели. Кровь. Kälte. Марк. Всё это смешалось — и не давало дышать.

Он не знал, что правда. Не знал, что помнить. Не знал, кому верить.

Он открыл глаза. Посмотрел в окно. Дождь. Серое небо. Лужа на асфальте.

И тогда он понял: он не помнит имени. Не помнит лица. Не помнит голоса. Только слово. Только Kälte. Только холод.

А Марк — Марк знает. Марк помнит. Марк был там.

И молчит.

Он не сказал, что он тот мальчик. Не сказал, что это он. Не сказал ничего. Просто стоял и смотрел, как Себастьян уходит.

Почему?

Себастьян не знал. И это было хуже всего. 

Вечером он вернулся в комнату поздно.

Марк лежал. На спине. Руки за головой. Смотрел в потолок. Свет от фонаря падал на его лицо — половина в тени, половина в свете.

Себастьян разделся. Медленно. Не глядя на него. Повесил рубашку. Снял брюки. Лёг. Лицом к стене. Натянул одеяло.

Тишина.

Он лежал и слушал. Как Марк дышит. Ровно. Глубоко. Спокойно. Как будто ничего не произошло. Как будто это был обычный день.