«Короткий поводок» 5/?

Это случилось после комитета по выпускному.

Заседание тянулось два часа. Два часа споров о цветах, о группе, о том, кто будет вести церемонию, о том, чьи родители заплатят за украшение зала. Себастьян сидел напротив Марка и ненавидел каждую минуту. Каждое его слово — ленивое, спокойное, всегда точное. Каждый кивок. Каждую улыбку, которую тот бросал через стол, будто между ними была какая-то тайна, о которой знали только они двое.

Когда все начали расходиться, Себастьян задержался. Он собирал бумаги — медленно, складывая их в стопку, хотя ему было плевать на эти бумаги. Он искал ключи, которых не терял. Он тянул время, потому что знал: если он выйдет сейчас, Марк выйдет следом, и они окажутся в коридоре вдвоём.

Он не хотел оказаться с ним вдвоём.

Марк тоже не ушёл.

Он сидел в дальнем конце стола, откинувшись на спинку стула, и смотрел в окно. Дождь стучал по стеклу — мелкий, упрямый, как всё в этом городе. Себастьян слышал его. Слышал скрип стула под Марком. Слышал своё собственное дыхание.

— Ты идёшь? — спросил он, не поднимая глаз.

— Иду.

Он не шёл.

Себастьян выпрямился, и в ту же секунду Марк встал. Медленно. Как всегда. Он подошёл — не быстро, не резко, просто подошёл, — и остановился прямо перед ним. Слишком близко. Ближе, чем позволяли любые правила.

Себастьян почувствовал его запах. Древесный, горький, тёплый. Он всегда чувствовал этот запах, когда Марк стоял рядом. Он ненавидел этот запах.

— Отойди.

— А если нет?

Себастьян шагнул в сторону — к двери. Марк шагнул тоже. В ту же сторону. Загородил проход.

— Что ты делаешь?

— Ничего, — Марк улыбался. Не широко, не открыто. Лениво, уголком губ. — Просто думаю.

— О чём?

— О том, какой ты смешной, когда злишься, — он чуть наклонил голову набок. — Ты весь подбираешься. Как кот перед прыжком. Только кот знает, что делает, а ты нет.

Себастьян попытался обойти его с другой стороны.

— Пропусти.

— Не хочу.

— Марк.

— Что? — он улыбался шире. — Скажи «пожалуйста».

Себастьян толкнул его в грудь.

Не сильно — скорее предупреждение, чем удар. Марк не двинулся. Только посмотрел на него сверху вниз — спокойно, внимательно, как будто запоминал что-то.

Себастьян толкнул сильнее.

Марк схватил его за плечо. Пальцы сжались — крепко, но без злости. Себастьян рванулся вперёд — рефлекс, привычка, злость, — и Марк отступил вбок, развернул его, толкнул.

Дверь учительской была за его спиной. Он не помнил, как оказался у неё. Помнил только, что рука Марка легла ему на грудь — твёрдо, уверенно, — и толкнула.

Дверь открылась.

Себастьян влетел внутрь.

— Ты что...

Дверь захлопнулась за его спиной.

Щелчок.

Темнота.

Себастьян замер.

Она была плотной, как вода. Он не видел ничего — ни столов, ни шкафов, ни окон. Только чернота, густая и вязкая, и в этой черноте — звуки. Его дыхание. Скрип половиц. Шаги Марка по ту сторону двери.

— Марк, — сказал он. Голос прозвучал глухо. — Открой.

Тишина.

— Марк!

Он ударил ладонью по двери. Потом ещё раз. Потом навалился плечом — дверь была крепкая, старая, с толстым дубовым полотном. Она не поддалась.

— Выпусти меня.

— Зачем? — голос Марка был спокойным. Ленивым. — Мне кажется, тебе полезно остаться одному. Подумать. Остыть.

— Я тебя убью.

— Уже слышал.

Себастьян прижался лбом к двери. Дерево было холодным. Он закрыл глаза и стал считать. Один. Два. Три. Он не боялся темноты. Он боялся того, что эта темнота делает с ним — как обостряет всё. Слух. Осязание. Как заставляет слышать собственное сердце.

Шаги Марка стихли.

Он ушёл.

Себастьян стоял один в темноте и считал. Двадцать три. Двадцать четыре. Двадцать пять. Он не знал, сколько прошло времени. Минута. Пять. Десять. Он слышал, как где-то далеко в коридоре капает вода. Как скрипит здание. Как его собственное дыхание отдаётся в стенах.

Ручка двери повернулась.

Себастьян замер.

Дверь начала открываться — медленно, со скрипом, который резанул по ушам. Полоса света легла на пол. Жёлтая, резкая. И в этой полосе он увидел тень. Не Марк. Марк был выше и тоньше. Эта тень была шире, тяжелее. Увереннее.

Директор.

Себастьян не помнил, как оказался за столом.

Тело решило за него. Он рванулся в угол — туда, где стоял главный стол, большой, дубовый, тяжёлый, с высокими бортами, — и нырнул под него. Колени ударились о пол. Ладони упёрлись в холодный паркет. Он вжался спиной в дубовую панель и затаил дыхание.

Свет зажёгся.

Лампы загудели — тихо, раздражающе. Себастьян слышал, как директор вошёл. Как закрыл за собой дверь. Как прошёл по комнате — шаги тяжёлые, неторопливые. Как остановился.

— Здесь никого нет, — сказал он вслух. Голос отдался в столе, как в ящике, — низко, глухо. — Странно. Мне показалось, я слышал голоса.

Себастьян прижался к стенке стола. Дубовая панель холодила спину даже через рубашку. Он слышал, как директор открывает шкаф. Как перебирает бумаги — шелест, шелест. Как скрипнуло кресло — прямо над его головой. Так близко, что Себастьян услышал, как оно прогнулось под весом.

И тогда он почувствовал движение справа.

Он обернулся.

Марк.

Он сидел рядом. Под тем же столом. В полуметре. Колени к коленям. Плечо к плечу. Себастьян не слышал, как он вошёл. Не почувствовал. Он был здесь всё это время — ждал в темноте, пока Себастьян считал. Или вошёл следом, пока Себастьян стоял у двери и слушал, как стихают шаги.

Себастьян замер.

В темноте под столом он видел только очертания — тёмные волосы, линию подбородка, блеск глаз. Марк смотрел на него. Не улыбался. Просто смотрел.

Себастьян открыл рот, чтобы прошептать — зло, яростно, всё, что накопилось за эти два часа, — но Марк приложил палец к губам. Медленно. Потом поднял глаза вверх — туда, где сидел директор, — и снова посмотрел на Себастьяна.

Себастьян закрыл рот.

Над ними директор перелистывал страницы. Шелест. Пауза. Шелест. Он что-то бормотал себе под нос — неразборчиво, монотонно. Себастьян слышал каждое его слово так ясно, будто тот говорил ему в ухо. Слышал, как он откашлялся. Как переложил папку. Как снова скрипнуло кресло.

Под столом было тесно. Воздух был спёртый — пыль, старая бумага, дерево. Себастьян чувствовал, как подол его рубашки касается пола. Как колено упирается во что-то твёрдое — ножку стола. Как локоть прижимается к чему-то мягкому.

К Марку.

Он попытался отодвинуться. Под столом не было места. Он сдвинулся вбок — совсем немного, — и его бедро коснулось чего-то. Он не понял сначала. Просто тепло. Просто давление. Потом понял.

Он застыл.

Он сидел на нём. На его бедре. Ближе к паху, чем позволяло любое приличие. Тяжесть, тепло, форма — всё это пришло одновременно, и он замер, не смея шевельнуться, не смея дышать.

Марк выдохнул. Тихо. Через нос. Этот выдох коснулся щеки Себастьяна — тёплый, ровный.

Себастьян попытался сдвинуться. Колени упёрлись в ножку. Он подался назад — и стало только хуже. Плотнее. Ближе. Он чувствовал его под собой — не движение, не напряжение, просто присутствие. Твёрдое. Тёплое. Живое.

Марк приложил руку к его бедру.

Не толкнул. Не отстранил. Просто положил ладонь — поверх брюк, чуть выше колена. Тепло прошло через ткань. Себастьян почувствовал каждый палец — их тяжесть, их положение.

Он посмотрел на Марка.

Марк смотрел в ответ.

И в его взгляде было что-то, чего Себастьян раньше не видел. Не улыбка. Не насмешка. Не спокойствие, которое всегда его бесило. Что-то тёмное. Тяжёлое. Голодное. Как будто он смотрел не на человека, а на что-то, что хотел забрать.

— Не двигайся, — прошептал Марк. Одними губами. Беззвучно.

Себастьян не двигался.

Директор над ними перевернул страницу.

Рука Марка начала двигаться. Медленно. Пальцы прошли по бедру вверх — к поясу. К пряжке. К молнии. Себастьян чувствовал каждый миллиметр этого пути. Как ткань натягивается под его пальцами. Как они останавливаются. Как двигаются дальше.

Он схватил его за запястье.

Вцепился — сильно, до боли. Смотрел на Марка широко раскрытыми глазами. Мотал головой. Нет. Нет. Нет.

Марк не отвёл руки. Не отвёл взгляда. Он наклонился ближе — так близко, что Себастьян почувствовал его дыхание на своих губах. И прошептал:

— Тихо.

Себастьян держал его запястье. Чувствовал под пальцами пульс — быстрый, тяжёлый, совсем не такой спокойный, как его лицо.

Марк высвободил руку. Медленно, без усилия — Себастьян сам не понял, как пальцы разжались. Как будто тело решило за него. Как будто оно устало сопротивляться.

Ремень. Один щелчок. Медленный, глухой. Ткань поддалась. Молния пошла вниз — тихо, почти беззвучно, зубчик за зубчиком. Себастьян слышал этот звук так ясно, будто он был единственным звуком в мире. Он заглушал и шелест страниц, и скрип кресла, и дождь за окном.

Рука Марка скользнула внутрь.

Себастьян откинул голову назад. Затылок коснулся дубовой стенки стола. Глаза закрылись сами. Дыхание перехватило — резко, как от удара.

Марк накрыл его рот ладонью.

Себастьян открыл глаза.

Марк смотрел на него — вплотную, не отрываясь, не мигая. Его ладонь пахла чем-то тёплым, древесным — тем же запахом, что и он сам. Она лежала плотно, но не грубо. Достаточно, чтобы ни один звук не вырвался наружу. Достаточно, чтобы Себастьян почувствовал её вес на своём лице.

— Тихо, — повторил он беззвучно. — Он услышит.

Себастьян хотел укусить его ладонь. Хотел оттолкнуть. Хотел закричать — громко, чтобы директор встал, чтобы всё это закончилось, чтобы его выгнали из школы, чтобы он никогда больше не оказался в этой комнате, под этим столом, с этим человеком.

Он ничего не сделал.

Рука Марка двигалась по члену Себастьяна медленно. Уверенно. Как всё, что он делал. Как будто он знал, что делает. Как будто делал это тысячу раз — и всё равно впервые.

Себастьян чувствовал каждое движение. Пальцы — их длину, их тепло, их точность. Ладонь — её тяжесть. Ритм — ровный, неспешный, выверенный. Ничего лишнего. Ничего суетливого. Только это.

Над ними директор что-то сказал вслух. Себастьян не разобрал слов. Он вообще перестал понимать, что происходит снаружи. Стол. Дуб. Тьма. Дыхание Марка на щеке. Его рука на рту. Его пальцы — там, внизу.

Себастьян схватил его за рубашку.

Не оттолкнул. Просто вцепился. Пальцы сжали ткань у ворота — сильно, до белых костяшек. Как за что-то, что держит его на земле. Как за единственное, что было реальным в этой темноте.

Марк придвинулся ближе. Их лбы почти соприкоснулись. В темноте его глаза были чёрными — как вода в глубоком колодце. Себастьян видел в них своё отражение. Свои собственные глаза — широкие, злые, растерянные.

— Смотри на меня, — прошептал Марк одними губами. — Не закрывай глаза.

Себастьян смотрел.

Он ненавидел его. Ненавидел всем телом — каждой мышцей, каждой костью, каждой каплей крови. Ненавидел за то, что тот был здесь. За то, что делал это. За то, что не давал ему дышать. За то, что был так спокоен, пока он сам разваливался на части. За то, что смотрел на него так — как будто видел насквозь.

Но он смотрел.

И рука Марка двигалась.

Ритм изменился. Чуть быстрее. Чуть настойчивее. Себастьян почувствовал, как что-то внутри поднимается — из глубины, из живота, из груди, — и растёт, и сжимается, и не даёт дышать. Он хотел оттолкнуть. Хотел остановить. Хотел сказать «нет» — но ладонь на его рту не давала произнести ни звука.

Директор встал.

Себастьян услышал скрип кресла. Замер — весь, до последнего мускула. Даже дыхание остановилось. Марк тоже замер. Его рука остановилась.

Шаги. Тяжёлые, медленные. Приблизились. Остановились у стола — так близко, что Себастьян увидел тень ботинок в полосе света под столешницей.

Он не дышал.

Марк смотрел на него. И — Себастьян видел это — улыбался. Одними губами. Едва-едва. Уголок рта приподнялся на миллиметр.

Директор постоял секунду. Потом снова сел.

Марк продолжил.

Себастьян зажмурился — рефлекс, слабость, что угодно. Но ладонь на его рту сжалась сильнее, и он открыл глаза. Марк смотрел на него. Не отпускал.

И тогда что-то сломалось.

Себастьян почувствовал, как его собственное дыхание рвётся наружу — и не может. Как внутри всё сжимается в один тугой комок. Как пальцы Марка ускоряются — теперь без осторожности, без расчёта, просто по ритму, который задало его собственное тело. Как рубашка липнет к спине. Как колени дрожат, упираясь в пол.

Он выгнулся.

Спина оторвалась от дубовой стенки. Рот под ладонью Марка открылся — беззвучно. Глаза закрылись сами, и он не смог их открыть, как ни старался. Он дрожал весь — до последней жилки, до последнего позвонка, — и не мог остановиться.

Марк держал его. Не отпускал. Смотрел.

Он видел всё. Как Себастьян ломается. Как он сдаётся. Как что-то в нём — то самое, что он прятал тринадцать лет, — выходит наружу и рассыпается.

Когда всё кончилось, Себастьян обмяк.

Он привалился к стенке стола. Дышал через нос — тяжело, рвано, как после долгого бега. Рубашка прилипла к телу. Волосы упали на лоб. Он не мог пошевелиться. Не мог открыть глаза. Не мог ничего.

Марк медленно убрал руку с его рта.

Потом — руку снизу. Себастьян услышал, как ткань скользнула — платок, тихий шорох. Как Марк вытер пальцы. Спокойно. Как будто это было чем-то обыденным.

Потом он посмотрел на него.

— Тихо, — прошептал он в последний раз.

Себастьян не ответил. Не мог.

Директор встал снова. Шаги. Дверь. Щелчок выключателя.

Свет погас.

Они остались в темноте.

Себастьян сидел и не двигался. Он чувствовал, как рубашка липнет к спине. Как дрожат колени. Как что-то в груди сжалось и не отпускает. Он слышал своё дыхание — слишком громкое, слишком частое. Слышал дыхание Марка — ровное, глубокое, спокойное.

Марк отодвинулся первым.

Себастьян слышал, как он выбрался из-под стола. Как встал. Как прошёл по комнате — шаги уверенные, без спешки. Как щёлкнул замок. Как дверь открылась. Свет из коридора лёг на пол — жёлтая полоса, резкая после темноты.

Себастьян не встал.

— Ты идёшь? — спросил Марк.

Голос был ровным. Как всегда. Как будто ничего не произошло. Как будто он не стоял сейчас в дверях, не смотрел на него сверху вниз, не держал в кармане платок, которым только что вытирал пальцы.

Себастьян встал.

Медленно. Тело слушалось плохо. Он застегнул ремень — пальцы не гнулись, не попадали в пряжку. Поправил рубашку. Пригладил волосы. Вышел из-под стола.

Он не смотрел на Марка. Смотрел в стену. В пол. Куда угодно.

— Феттель, — сказал Марк.

Себастьян остановился.

— Что?

Марк помолчал.

Потом сказал:

— Ты красивый, когда горит.

Себастьян поднял глаза.

Марк стоял в дверном проёме. Свет из коридора падал на его лицо — половина в тени, половина в свете. Улыбки не было. Он смотрел серьёзно. Тяжело. Как человек, который только что сделал что-то, чего не планировал. И не знает, что с этим делать.

Себастьян ничего не сказал.

Он вышел. Прошёл мимо. Не коснувшись — хотя между ними было не больше ладони.

И всю дорогу до комнаты номер двенадцать — три лестничных пролёта, длинный коридор, двадцать шагов — он чувствовал на своём рту чужую ладонь.

И не мог её стереть.