«Короткий поводок» 1/?

Ему было пять, когда Лондон впервые показал ему зубы.

Себастьян помнил не сам переезд, а его обрывки: серое небо, чужой запах мокрого асфальта, чемоданы, слишком большие для его рук, и голос отца, который говорил по-английски так, будто отдавал команды. Германия осталась позади, как выключенный телевизор. Впереди был город, который не улыбался.

Их дом стоял на тихой улице с высокими окнами и чёрными решётками на балконах. Себастьяну сказали, что здесь красиво. Он не понимал, что такое «красиво» на чужом языке. Он понимал только, что дети во дворе смотрят на него, как на странную зверушку.

Он вышел к ним в синем пальто и с шарфом, который мать завязала слишком туго. Сказал что-то по-немецки — кажется, «привет». Мальчишки переглянулись. Один, рыжий, с расцарапанной коленкой, повторил его слова, кривляясь. Второй засмеялся. Третий сказал что-то быстрое, злое, и Себастьян не разобрал ни слова, но смех понял отлично. Смех не нуждается в переводе.

Он не помнил, кто ударил первым. Помнил только, как его кулак врезался во что-то тёплое, как рыжий мальчишка отлетел назад, как двор взорвался криками. Помнил вкус крови на губе — своей или чужой, он тогда не разобрал. Помнил, как няня тащила его за руку, причитая по-английски, а он упирался и шипел, как зверёныш, потому что не хотел быть тем, над кем смеются. Даже в пять лет.

Вечером отец долго смотрел на его разбитую губу. Потом сказал:

— В Лондоне не любят слабых. Запомни.

Себастьян запомнил.

Тринадцать лет спустя он стоял у окна выпускного класса и смотрел, как дождь размазывает по стеклу серые полосы. Ему было восемнадцать. Он учился в этой школе с первого класса — с тех самых пор, как родители решили, что он должен получить «правильное образование». Школа была премиальной, старой, пахла воском, пылью и чужими амбициями. Каменный фасад напоминал замок, в котором давно никто не живёт. Учителя говорили тихо и скучно. Ученики говорили громко и так же скучно. Себастьяна раздражало всё.

Раздражал звонок, который трещал в коридоре, как зубная боль. Раздражали галстуки, затянутые слишком ровно. Раздражали девушки, которые шептались за спиной и называли его «золотым». Раздражали парни, которые пытались с ним дружить только потому, что он был красив, богат и холоден настолько, что это казалось им вызовом. Раздражал Лондон. Раздражала Англия. Раздражал он сам.

Но внешне он оставался безупречным. Русые волосы, которые на солнце отливали золотом. Карие глаза, тёплые настолько, что люди по ошибке считали его мягким. Улыбка, которую он надевал, как пиджак. Золотой мальчик школы. Всеобщий любимец. Идеальный сын. И ни одна живая душа не знала, сколько злости он носил под этой кожей.

Он смотрел в окно и думал о том, что этот день ничем не отличается от сотни других. Осень. Сырость. Урок литературы. Мистер Хартли что-то бубнил про Диккенса, и его голос напоминал шум старого холодильника. Себастьян не слушал. Он считал минуты до конца урока. До конца дня. До конца этой жизни, которая казалась ему чужой.

Дверь класса открылась.

Это было так просто. Слишком просто для того, что случилось потом.

На пороге стоял незнакомый парень. Высокий. Заметно выше Себастьяна. Тёмные волосы, чуть длиннее, чем позволял устав, но каким-то образом это не выглядело нарушением. Скорее — насмешкой над правилами. У него было спокойное лицо. Не красивое в глянцевом смысле, а другое: уверенное, чуть насмешливое, манящее. Как будто он знал что-то, чего не знали остальные. Брюнет. Широкие плечи. Форма сидела на нём так, будто он делал одолжение самой школе, а не наоборот.

Мистер Хартли поднял глаза и сказал:

— А, мистер Уэббер. Марк Уэббер. Он перевёлся к нам в выпускной год. Поприветствуйте.

Класс замер. Кто-то из девушек тихо выдохнул. Кто-то из парней сразу напрягся, почувствовав конкурента. Себастьян не пошевелился. Он смотрел.

Марк неторопливо обвёл взглядом класс. Не искал место. Не нервничал. Не улыбался. Он просто смотрел — спокойно, внимательно, как хищник, который не тратит силы на суету. И когда его взгляд дошёл до окна, он остановился.

На Себастьяне.

Между ними не пробежала нежная искра. Не вспыхнули розовые бабочки. Не зазвучала скрипка. Это было другое. Странное сопротивление. Как будто два зверя одновременно поняли, что на этой территории есть кто-то ещё. И никто из них не собирался уступать.

Марк чуть склонил голову набок. В уголке его губ появилась едва заметная тень улыбки.

— Феттель, — произнёс он. Голос был низкий, ровный. — Говорят, здесь есть золотой мальчик. Не думал, что он будет таким... маленьким.

Себастьян прищурился. Внутри что-то дёрнулось — злое, живое, давно забытое. То самое, что когда-то заставило пятилетнего мальчика с разбитой губой ударить первым.

Он медленно выпрямился и ответил:

— А ты, видимо, тот, кто считает, что рост заменяет характер.

В классе стало тихо. Даже мистер Хартли замер, забыв про Диккенса.

Марк смотрел на него ещё секунду. Потом улыбнулся — не широко, не тепло. Опасно.

— Посмотрим, — сказал он.

Себастьян не ответил. Но когда Марк прошёл мимо и сел через два ряда от него, он кожей почувствовал это присутствие. Тяжёлое. Спокойное. Чужое.

Он понял две вещи.

Первая: этот год не будет скучным.

Вторая: никто из них не собирается быть жертвой.