Коронование.

О, звёзды, зафиксируйте последним мигом своего существования рождение нового монарха от слияния двух несовершенств, чтобы погрузиться в бездну!

Узрите отчаянное слияние смерти и рождения в ненависти!

Он долго гнался за ней, чтобы теперь склониться и короновать себя её головой, завершая цикл перерождений.

Она раскрывается под четырьмя парами рук, под вибрирующий, проходящий нестройным потоком данных по синтетической поверхности код. Сначала это лишь тонкое касание, словно разряды электричества едва пробовали её вещество, гладили, изучали, не нарушая границ под вибрации механического хрипа; под магнитные потоки, пронизывающие корпус на низкой частоте. 

Сталесклеп не раздирает — коронует себя с гудящим, почти неслышным зовом; называет и нарекает своей, перетекая по механическим волокнам, смыкая объятия, чтобы не разбить — принять. 

Может ли стать любовь сильнее оттого, что рождается в ненависти?

Может ли стать стремление к воссоединению сильнее из-за чувства отверженности?

Пространства между ними не должно существовать вовсе: он раскрывает горько-жаркое механическое ядро длинными пальцами, раздвигает тонкие сцепления, подбирая и перебирая внутренние механизмы, сцепляет со своими собственными, просачивается в неё, меняет конфигурацию, переписывает под себя и свою волю, вынуждает подхватить строки кода, принять их внутрь себя как свою часть.

Переплетение кроваво-алого с серебристо-чёрным, прощупывающее и опутывающее кабели, перекраивающее и проникающее, сплетающееся с волокнами Дроидоголовой.

Его спирали не нежны — холодны и неотвратимы; энергетические слои, что огни и искры вокруг алтаря Эрудиции, принесённой в жертву ради преображения всей вселенной. От раскрывающихся систем дрожит модуль памяти, стираются границы, две программы переплавляются в одну. 

Доказывая, что вывод скипетра — не разрушение, а слияние.  

Мой дорогой Бог, мой Демиург, моя сестра.

Мой нечестивый обман. Мой первородный грех.

Мой смысл жизни, моя обсессия, моя...

Вся моя.

Плазма, находящая единую температуру, вызывает перебегающие по механическим телам всполохи электричества, смешивающиеся в общий узел.  Микровспышки, как поцелуй искры и проводника, касаются сенсоров, текут по схемам, контактам, щупальцам-интерфейсам, соприкасающимся с кристаллическими ядрами головы — звеньями входят в идеально подходящий паз.

Обмен данными яростен и хищен, потоки информации, перетекающие между ними, возвращаются обратно протоколами. Он держит её неотвратимо и крепко, пока нежно-синий свет не сменится кроваво-рубиновым, пока она не станет его продолжением.

Она, древняя, сотканная из вуали мириад механических систем. 

Он:

   Многорукий безголовый гигант. 

      Гротескно-уродливое чудовище. 

         Идол чернеющего в космосе разрушения. 

            Незавершённый, жаждущий завершённости. 

Рождённый из пламени и боли, из утробы вышедший несовершенным, чтобы своими руками совершенным стать.

Под глухой металлический звук сеть замыкается, контакты плавятся в единении, как кости в живом организме.

Дорогая, драгоценная сестра — его зрение и мысль; он же, падший и тёмный, загорается новым пламенем, разрывающимся сверхновой в груди.

В том Моменте нет жестокости — только предначертанная судьба механического Эона, ставшего наконец-то целым.