Король и шут

Акт II

Тронный зал. По центру на трехступенчатой платформе стоят два трона, на одном из которых (левом для зрителей), укутавшись в мантию, восседает король Владемар, сухо покашливая [тяжело больной, он ждет своего сына Аврелия, дабы «наставить его на царение»]; подле, на верхней ступени, сидит шут Саккулион с погремушкой в руках и загадочно блуждает взглядом по зрительному залу.

Явление первое

Король (напряженно). Аврелий не идет все.

Саккулион (пожав плечами). Быть может, заблудился?

Король (брюзгливо). Смеешься ты?

Саккулион (встряхнув погремушкой; оживленно). Отнюдь, мой государь! Ведь, если вы не знали, всего вернее заблудиться человеку там, где каждый закуток ему знаком.

Король. Это как так?

Саккулион. Очень просто! В месте неизвестном путник всюду озирается, заплутать остерегаясь, но на исхоженном пути так и норовят глаза забыться, взор извне вовнутрь направляя, – а душа суть лабиринт, вязкой дымкой дум окутанный.

Король (кашлянув). Черт возьми! Для дурака недурно рассуждаешь!

Саккулион (со вздохом). Дивиться нечего: всякий дурень рассуждать горазд, а вот промолчать, когда необходимо, по существу лишь говоря, или же без лишних слов взять да сделать дело, это, государь мой, мудрецам одним подвластно.

Король (кутаясь в мантию, угрюмо). Ага, про мудрецов мы только слышим, но где ж сыскать их?

Шут вскакивает на ноги, подступает к краю сцены и, водя по сторонам головой и глазами, продолжительно всматривается в публику; король, наблюдая за ним, вертит пальцем у виска.

Саккулион. Эх! (Уныло отмахивается рукой; возвращается на прежнее место.) В том-то вся и соль! Заклятого глупца еще возможно различить бывает (хотя и носит чинно маску умника), а мудрого – как его узнаешь? Коль мудрый выделяется чрезмерно, аки павлин своим хвостом, то разве ж мудр он? Скорее уж – болван напыщенный! Скромность, говорят, есть украшенье мудрости…

Король (цокнув языком). Ну так и что ж?

Саккулион. А вот что! Чело себе короной увенчавший – королем оттого не становится, но нацепивший шутовской колпак – тем самым уже шут.

Король громко чихает. Шут, глядя в зрительный зал, знаменательно воздевает указательный палец; хохочет, ритмично тряся головой (на колпаке звенят бубенцы).

Король. Чего ты разошелся?!

Саккулион (с серьезной физиономией). Я, да будет вам известно, головой работаю. Впрочем, государь, резонен ваш вопрос: нынче это редкое искусство.

Король (кутаясь в мантию, угрюмо). Скажи-ка лучше мне, чем всякий вздор молоть, как выходит так, что я в мехах тут мерзну, а ты в своей одежке тонкой – и ничего, точно рыба подо льдом?

Саккулион. А вы, мой государь, представьте: если приволочь одеяний гардероб весь Вашего Величества да разом в них закутать вас, стало бы тепло вам?

Король (с лихой усмешкой). Весь мой гардероб! Сие вообразить мне трудно!

Саккулион. А вы попробуйте (ведь это, право, не сложнее, чем о златых горах намечтывать).

Король (с конфузливой усмешкой). Ну, коль целый гардероб, то согрелся б, несомненно.

Саккулион (плавным жестом проведя вдоль своей фигуры). Так вот на мне – весь мой гардероб.

Король. Ах ты черт!.. (Разражается сильным кашлем.)

Шут яро трясет погремушкой.

Король (сердито). Ты что?

Саккулион (разведя руками). Я, государь мой, как мне по долгу службы подобает, подыгрываю вам.

Молчание.

Король (мрачно). Сижу тут как осел…

Саккулион (пожав плечами). Ну почему же «как»?

Король. Чего? Ты мне, смотри, не забывайся! Чертов дуралей!

Саккулион (подмигнув публике с довольной ухмылкой). А ведь ничто не обличает характер человека так, как шутка, на которую тот обижается. (С деланой почтительностью обращаясь к королю.) Я лишь сказать хотел, мой государь, что трон ведь и осла царственным величьем наделяет. А стало быть, по логике вещей, осла на троне ослом негоже называть, – так шкуру звериную, на плечи накинув, шубою величают (и мнят себе притом, что оная человечьего им придает достоинства). Как издревле пословица гласит: «Платье тебя одевает – платье ж и раздевает тебя».

Король (цокнув языком, отмахивается). Черт тебя лишь разберет!

Саккулион. Все возможно… Да только позвольте мне заметить Вашему Величеству, что чертовски много чертыхается оно, тем самым душу подвергая риску вечных мук в чертовом котлище.

Король. Не припомню, чтобы ты доселе отличался набожностью.

Саккулион (негодующе встряхнув погремушкой; с пафосом). Как же это, государь? Я Богу своему служу с таким ретивым благочестьем, с такою верой непреложной, что замечанье ваше, откровенно говоря, чувства оскорбляет мне заветнейшие самые!

Король. Вот как! Неужели? А не ты ль, нахальный бес, над архиепископом насмешничал?

Саккулион (гордо). Я. Но не иначе потому, что Его Святейшество, политик в рясе, с нудными своими проповедями, в которых столько ж смысла, сколько искренности (с ушко игольное то бишь), – нечестивый богохульник. Вот если б он открыто возглашал, что служит чреву своему, и славословил бы вино, а не благодать небесную, грехом клеймя умеренность и трезвость, вот тогда бы, государь, я уважал его как человека благочестного отменно. А так, клянусь льняною бородой, по мне сей вспученный бурдюк – ни богу свечка, ни черту кочерга.

Король (язвительно). Ха! А ведомо тебе, что за слова такие не только должно плетью отхлестать, но можно головы спроста лишиться?

Саккулион (с прискорбием). Ведомо, мой добрый господин, поелику нередко, как ведется, чтоб устранить язык правдолюбивый, с ним заодно (для вящего удобства) отсекают голову… (Зрительному залу.) Воистину: то́ слово правды в наш век наилучшее, что с уст не сошло... (Королю.) Но позвольте же, однако, оправдаться.

Король. Ну валяй. Мне даже интересно.

Саккулион (встав во весь рост; патетично). Бог есмь един. И есмь Он – Бог Игры.

Король. Это что еще за шутки?!

Саккулион (приложив десницу к сердцу). Серьезнее всего на свете. Разве жизнь суть не игра? Разве ж, не играя, обретешь в ней смысл? Разве ж, не играя, цель узришь? Нет. Смысл возникает из игры, коя порождает цель… Но мы, в богов играя – творя и разрушая, ликуя и скорбя, мы лишь фигурки на доске игральной для того, Кто выше нас. (С торжественной неспешностью приближается к краю сцены.) Марионетки мы, которых пряди судеб рука незримая шевелит, натягивая и отпуская, спутывая и обрывая… от колыбели до могилы… (Встряхивает погремушкой и, распростерши вширь руки, принимает позу проповедника, в зрительный зал пристально всматриваясь.) «Жизнь – театр, а люди в нем – актеры», – изрек однажды кто-то сию святую правду. Ибо всяк играет роль свою, да с такой серьезностью нелепой, будто вовсе не играет, – и, других дурача, самый первый в дураках. (Простирает руку с погремушкой, словно жезлом указуя, публике.) Вам кажется, что вы со стороны комедию на сцене смотрите – вдумчиво и важно, почтенные персоны? Однако ж, статься может, со стороны обратной комично поглядеть на вас?.. (Корчит, быстро сменяя, рожи.) Ах! Не трагедия ли это?.. (Заливается бесовским хохотом.)

Король. Совсем рехнулся, что ли?! Сам черт в тебя вселился!

Саккулион (торжественно). Аминь! Ибо Бог Игры есмь Демон Смеха!

Король. А вот прикажу тебя немедля высечь!

Саккулион (смиренно). Что ж, сей Бог – и Гений Скорби тоже.

Король хочет что-то сказать, но давится кашлем.

Саккулион (при невеселой – таинственной – улыбке озирая зрительный зал). Он – греза и явь, истина и ложь, добро и зло. Он – жизнь и смерть.

Шут недолго молчит, вдруг яро встряхивает погремушкой и, звучно хохоча, приплясывает по кругу.