Коробочка №5

Когда за окном раздаются первые взрывы фейерверков, на часах нет и девяти. Разноцветные вспышки где-то вдалеке окрашивают небосвод в красный и желтый, расплываясь и смешиваясь в медленном водовороте красок. И Сяо, кажется, начинает понимать, почему люди считают это красивым.

С его чутким слухом всегда было сложно находиться в толпе – уж тем более когда эта толпа восторженно вопила или когда прямо над головой небо заливалось алым под оглушительные хлопки. Здесь же все было иначе. Вдалеке от городской суеты, в тишине, мир казался иным: спокойным, размеренным, будто он наконец оказался на своем месте.

Ничто не нарушало эту идиллию. Все было верным. Все было на своем месте. Тихое тиканье деревянных часов на стене, мягкий шелест елей за окном и ровное дыхание дорогого человека за спиной. Все было теплым и ни капли не раздражало его сознание, уставшее от вечного шума.

Сяо просто наслаждался моментом, стараясь запечатлеть в памяти каждую его секунду. Ему вдруг совсем неожиданно захотелось растянуть это мгновение на вечность, задержаться в нем, остановить время. Чтобы эта тишина, это тепло, это чувство принадлежности никуда не уходили.

Будто чувствуя перемену в его настроении, Итэр легко касается его плеча и шепчет полное нежности имя, слегка растягивая гласные:

– Сяо…

И каждый раз от того, с какой именно интонацией и теплотой Итэр зовет его, на сердце у Сяо становится тепло и спокойно.

– М? Что? – отвлекается он от окна и оборачивается. Он уже знает, что увидит любимое лицо, помнит его внешность в подробностях – от кончиков волос до линии подбородка и разреза глаз. Помнит и лелеет каждую почти незаметную глазу веснушку, каждый выбившийся из короткой косы локон, все до единого вкрапления карего в медовых глазах. Сяо помнит то, как выглядит Итэр, слишком хорошо – наверное, смог бы нарисовать его по памяти и через сто, и через тысячу лет, – но не может отказать себе в удовольствии вновь посмотреть. Никогда не может.

Чужое лицо так близко, что Сяо щекой чувствует теплое дыхание, но не бежит от него и даже не думает об этом, чувствует, как его собственные уши слегка краснеют, а губы предательски поджимаются. Итэр слишком красив, чтобы существовать на самом деле. Слишком хорош, чтобы быть реальным. И сейчас он сидит здесь, так близко-близко, и говорит с ним так до сумасшествия нежно, до замирания сердца влюбленно, что Сяо не может успокоиться, как бы ни старался.

Меж тем Итэр наклоняется еще ближе, и теперь, чтобы коснуться друг друга, им достаточно одного неловкого движения, но Сяо не думает об этом. В медовых глазах напротив он видит отражение самого себя, снежной ночи за окном и, самое главное, – безграничную любовь, которую Итэр продолжал дарить безостановочно несмотря ни на что и ничего не требуя взамен.

Итэр был совершенством и, насколько бы плох ни был Сяо, выбрал его. Его любили.

Никто никогда не смотрел на Сяо так. Никто никогда не давал ему что-то безвозмездно. Итэр стал первым. И как же мало, оказывается, все это время Сяо требовалось для счастья.

– О чем ты думал так усердно? Даже волосы на затылке встали, – с легкой усмешкой шепчет Итэр и тянется к темно-зеленым прядям, но Сяо, смутившись то ли его близости, то ли собственных мыслей, чуть отстраняется.

– Волосы? – проводит рукой по затылку и, ничего не обнаружив, растерянно возвращает взгляд на Итэра. – Это… плохо?

Наверное, сейчас он выглядит глупо. Смущается обычных вопросов, краснеет от близости и думает о всяком, а сердце между тем стучит и стучит без остановки, все еще не веря в реальность момента.

– Нет, – улыбка Итэра становится шире, отчего его глаза чуть прищуриваются, но смотрят точно так же, чересчур нежно. 

Он наконец отступает, давая Сяо чуть больше пространства, и откидывается на спинку дивана, обхватывая руками колени. В уголках его глаз играют веселые искорки. Они переливаются разными цветами от мигающей гирлянды, сверкают огнями и теплотой, которой при желании можно было укрыться, как одеялом. И Сяо ловит себя на мысли, что хочет протянуть руку, коснуться этих огней, этого ранее недоступного чувства, захватить, прижать к себе. А затем он понимает, что врет себе. Он не хотел только огней или только любви. Сяо хочет забрать всего Итэра целиком, отдавать ему столько же, сколько получает сам, отдать ему вообще все, что у него есть, зарыться в пшеничные волосы, рассказать обо всем, что чувствует, и о том, как тот для него важен, проводить с Итэром каждую секунду своего существования, но Сяо не может. Он слишком долго прожил в запертой клетке, слишком долго прятался ото всех и от себя, так как же теперь выйти? Как же теперь он может…

– Просто забавно. И мило, – Итэр в очередной раз прерывает его мысли и, отведя взгляд, берет со стола свою чашку, щедро посыпая горячее какао маршмеллоу. Сяо наблюдает за этим, тает в происходящем и вмиг забывает о всех неудобных вопросах и волнениях.

– А… Вот как. Тогда хорошо, – тихо отвечает он, и в обычно строгих чертах проступает легкое, едва уловимое смягчение.

На несколько минут в комнате повисает тишина, но она не тяжелая и не нервирующая. Спокойная, какой и должна быть. За окном вновь отдаленно звучит взрыв фейерверка, но Сяо больше не обращает на него внимания. Он слишком увлечен тем, кто скрашивает каждый день его существования просто своим присутствием.

– Я закончил с трансфером, – буднично тянет Итэр спустя время, делая очередной глоток из кружки, – если ты все еще не передумал, нам стоит пойти в кабинет.

Сяо проводит взглядом отставляемую кружку, наблюдает за тем, как тонущие маршмелки кружатся в водовороте, но не спешат уходить на дно, а лишь слегка подтаивают в горячем напитке.

– Могли бы мы… остаться здесь? – тихо спрашивает он, обращаясь взглядом к слегка озадаченному лицу Итэра. – Мне не хотелось бы уходить.

– Передумал? Что случилось с Сяо, который идет до конца? – смеется Итэр, и слева, почти у самого угла рта, появляется едва заметная ямочка. 

Сяо требуется секунда-другая, чтобы перестать представлять то, как он осторожно касается ее подушечкой пальца, и ответить на вопрос:

– Не передумал, – спешит он оправдаться. – В кабинете все слишком… белое. А здесь мне нравится.

Итэр в ответ прищуривается, кажется, начиная понимать, к чему его ведут.

– Я не буду бить тебе тату на кухне, – сурово произносит он, складывая руки на груди, однако звучит совершенно несерьезно. Улыбка прячется в уголках его рта.

– Почему?

– Потому что это антисанитария.

Сяо хмурится, пытаясь понять, что же Итэр хочет до него донести. 

– Но… я же адепт… – наконец неуверенно произносит он, будто сомневаясь в собственном происхождении. – Мне не страшны болезни и…

– И что? Теперь мне всем адептам бить тату на кухне?

– А у тебя много адептов, которым ты бил тату?

– Сяо! – теперь у него не оставалось сомнений, что Итэр вовсе не шутит, и все, что может сделать Сяо, – виновато опустить глаза. – Я не хочу занести тебе какую-то заразу… это…

Когда он набирается смелости, чтобы вернуть взгляд, Итэр уже не злится. Он поджимает губы, чуть хмурится и, почти не моргая, смотрит куда-то в сторону, похоже, думая о своем.

– Я никогда не работал с адептами. Просто волнуюсь, что могу навредить, – шепчет он, и Сяо на секунду кажется, что тот вот-вот заплачет, – а тебе я вредить совсем не хочу.

И Сяо больше не может держаться. Он протягивает руку, касается розоватой щеки Итэра, поворачивает это любимое, все в веснушках и с ямочкой лицо к себе, а затем прикладывает на другую щеку и вторую ладонь. Приближается, притягивая Итэра ближе, большими пальцами гладит мягкую кожу и касается его лба своим.

– Я решился на это, потому что знаю – ты не навредишь. Я никогда не был с кем-то так близок. И никому не доверял так, как тебе. Чтобы ты ни сделал, пусть даже все пойдет не так, я буду рад этому.

– Но речь же вовсе не об этом.

– Я знаю, – губы Сяо трогает легкая улыбка, – просто хочу, чтобы ты знал.

– Я знаю, – отвечает Итэр и придвигается еще ближе, льнет к его ладоням и накрывает одну из них своей.

– И вообще, не забыл, что я могу стать огромной птицей? Так о какой санитарии речь, если при желании я просто изменю облик на тот, в котором моя рука не почернеет и не отвалится? Это же…

– Ужасная шутка. Кто научил тебя таким глупостям? – Итэр все еще хмурится, но кажется, его беспокойство медленно начало сходить на нет, а в уголки губ вернулась плохо скрываемая улыбка. – Тао?

– Тао, – подтверждает Сяо и теперь улыбка появляется на лицах обоих. – Плохо получилось? Я хотел разбавить обстановку.

Улыбка Итэра слегка дрожит, и в следующую секунду он уже смеется над всем происходящим, а Сяо не может на него наглядеться.

– Ты просто невероятен, – шепчет Итэр, вновь обезоруживающе улыбается и, притягивая лицо Сяо ближе, оставляет на его губах легкий, почти невесомый поцелуй. – Я люблю тебя, Сяо.

И прежде, чем тот успевает ответить, целует еще раз.

– И я тебя, Итэр. Люблю больше всего на этом свете.

Сяо протягивает руки, обхватывает ими самого важного для себя человека и заключает его в объятия.

– Прости, я должен был сказать раньше, – произносит он шепотом, почти касаясь губами уха. – Я люблю тебя.

Итэр замирает. Всего на несколько секунд – но Сяо чувствует, как время резко замедлилось вокруг них, почти остановилось. А потом он ощущает руки на своей спине. Пальцы Итэра вцепляются в ткань толстовки, сжимают ее, чуть тянут вниз, но Сяо не спешит его прерывать, ведь он сам хочет сделать с одеждой Итэра почти то же самое – притянуть ближе, стереть все преграды между ними и остаться в этом мгновении навечно. 

А затем Итэр сжимает его сильнее, будто пытаясь проникнуть внутрь. Утыкается носом в изгиб шеи, трется щекой о плечо, и Сяо точно знает – сейчас Итэр плачет. Он не видит слез, не слышит всхлипов – только слегка ускорившееся дыхание, только бешеный стук сердца, прижатого к его груди. Но он знает. Наверное, просто чувствует. Сердцем.

Сяо не пытается отстраниться, не пытается успокоить эту волну эмоций и не спешит извиняться. Он просто зарывается пальцами в пшеничные локоны, мягко поддерживая его голову, и отвечает тем же, чем все это время занимался Итэр, – просто ждет. И в этот миг Сяо точно знает, что его собственное сердце бьется с той же неистовой силой, что уши у него горят так же, как шея Итэра, и в голове – та же каша.

– Итэр… – почти беззвучно выдыхает он, но в ответ чувствует лишь легкое, едва заметное движение головы.

– Не говори ничего. И не извиняйся, – голос Итэра глухой, чуть сипловатый, прячущийся в складках чужой толстовки, но не менее нежный. Он в последний раз судорожно сжимает ткань, нехотя отстраняется. Сяо видит его лицо – раскрасневшееся, влажное от слез, но искрящееся как никогда яркой улыбкой. – Я просто, наверное… слишком счастлив сейчас, – смеется Итэр, вытирая слезы, а когда снова открывает глаза его улыбка, его взгляд становятся еще мягче, еще нежнее. – Сяо… ты тоже плачешь?

Сяо медленно моргает, и только теперь чувствует влажность на своих щеках, легкую соленую дорожку, ведущую к уголку губ.

– Похоже на то, – тихо отвечает он, и его собственные губы растягиваются в неуверенной, но искренней улыбке.

Итэр смотрит на него, и в его медовых глазах пляшут все те же искорки, но теперь они кажутся больше, ближе, словно отражают не гирлянды, а что-то внутреннее, свое. Он протягивает руку и большим пальцем осторожно, будто боясь что-то нечаянно сломать, смахивает слезу с щеки Сяо.

– Какие же мы с тобой…– начинает он, но не заканчивает, потому что Сяо перехватывает его руку, прижимает ладонь к своей щеке и закрывает глаза, погружаясь в это прикосновение. В тишину комнаты снова врывается далекий, приглушенный взрыв фейерверка.

Фразу Итэр так и не договорил. Их вечер продолжился на том же месте. Сяо по-прежнему разглядывал в окне фейерверк, иногда листал принесенную Итэром книгу, но больше он просто думал и наслаждался. На столе рядом стояли две чашки: в одной – новая порция какао, в другой – горячий чай, но ни к одной из них так и не притронулись. Там же лежало несколько мандаринов, один из которых был уже очищен, но оставлен нетронутым, и аккуратно разложенные инструменты Итэра.

Сколько бы тот ни возмущался насчет антисанитарии и нанесении тату на кухнях, он все еще слишком потакал Сяо, чтобы отказать. Да и его доводы были вполне убедительны. Ведь и правда: за все время их знакомства Сяо не то что не болел – у него ни разу даже насморка не было.

– Ну, смотри мне. Не дай архонты я увижу хоть намек на инфекцию… – Итэр повторял это в начале каждого нового этапа и продолжал приговаривать в процессе почти безостановочно.

– Не увидишь.

– …я утащу тебя к Бай Чжу, или нет… наверное, лучше сразу к Мораксу… или… – бормоча под нос, Итэр продолжал обрабатывать кожу, переносить эскиз на плечо и наконец взялся за машинку. – Если ты умрешь от сепсиса, это не моя вина. 

– Не умру, но как скажешь, – хмыкнул Сяо и как ни в чем не бывало уставился в окно. 

Ему нравилось, как тихо возмущается Итэр, и нравилось, как он старательно натягивает суровое и непреклонное выражение лица, когда Сяо оборачивался, чтобы взглянуть на чужую работу. 

После этого Итэр воспротивился лишь один раз – когда дверь на кухню медленно отворилась, и в комнату ввалилось белое пушистое тело.

– О нет. Мы не закрыли дверь, – простонал он страдальчески и поднялся, чтобы выпроводить кота. – Уж где-где, но с котами в одной комнате я точно бить ничего не буду.

Так как Итэр был в перчатках, ему пришлось выкручиваться, пытаясь мягко подтолкнуть кота ногой, но тот быстро сообразил, чего от него хотят, и, словно назло Итэру, устроился на коленях Сяо.

– Не ругай его. Снежок просто соскучился, – протянул Сяо, проводят пальцами между ушей кота. – Он не помешает.

– Он любит только тебя.

– Это в тебе ревность говорит?

– Еще какая, – без колебаний согласился Итэр. – Либо выгоняешь его за дверь, либо я умываю руки.

Следующие полчаса Сяо потратил на то, чтобы убедить Итэра, что Снежок абсолютно безвреден и чист. И в конце концов с тем же аргументом – “я же адепт” – смог настоять на своем.

А еще Сяо до мурашек любил, когда Итэр наклонялся к самому его уху и шептал что-то глупое или просто целовал его висок. Итэру, судя по всему, тоже нравилось, как Сяо каждый раз почти незаметно вздрагивает и чуть краснеет. Первый раз это вышло случайно:

– Подай мне какао, я в перчатках, – попросил он, и, заметив, как осторожно Сяо вздрогнул, поджав уши, и как старательно потом подносил ему чашку, Итэр уже не смог остановиться. Он находил все новые предлоги прошептать что-то на ухо или коснуться губами его шеи.

– О чем ты думаешь? – вновь спросил он спустя время, ожидая, что Сяо вновь поведется и вздрогнет или смутится, но в этот раз он не сдвинулся с места.

– О том, что теперь это мой любимый Новый год их всех, – тихо протянул Сяо, не отрывая взгляда от окна.

– Разве тебе не понравился предыдущий?

– Понравился. Но отмечать его с госпожой Ху и Мо… кхм, Чжун Ли – не то же самое, что наедине с тобой. Шумно и… хм…

– Не объясняй, я понимаю. На наше счастье, хотя бы Чайльд не принял приглашение и уехал к семье. Иначе было бы еще хуже…

– Я не говорю, что было плохо. Просто… Новый год в Ли Юэ отличается. Во всем. Он позже вашего, у него другой… настрой. Он не такой… спокойный.

– Не думаешь, что дело в том, что здесь мы совсем одни?

– Думаю, дело в том, что это мой первый праздник, который по-настоящему мой. И он – с тобой.

Итэр на мгновение замер, а затем уголки его губ дрогнули в улыбке, мягкой и понимающей. Он не стал ничего добавлять, лишь кивнул и снова сосредоточился на работе.

В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь ровным жужжанием машинки, мурлыканьем Снежка и редкими, далекими взрывами фейерверков. Но теперь эти звуки не резали слух – они стали частью их общего уюта, фоном для этого нового, хрупкого и такого ценного ощущения дома.

Сяо закрыл глаза, чувствуя легкое жжение на коже, тепло кота на коленях и сосредоточенное присутствие Итэра рядом. Он больше не думал о прошлом и не тревожился о будущем. Все, что имело значение, было здесь и сейчас – в этой комнате, в этой тишине, в самом важном и близком его сердцу человеке.

И это было прекрасно.