Кормушка для птиц, 8.1

В нашгородской таверне так же шумно и многолюдно, как было и чуть больше месяца назад. Иллуги частью себя поверить не может в то, что прошло уже столько времени, но другой частью машет на всё рукой, делая щедрый глоток сладкой медовухи из добротной деревянной кружки. Сегодня у него что-то вроде маленького праздника, да и ратникам стоило бы ввести его в свой скромный ряд официальных торжеств – день весеннего равноденствия, день рассвета весны, начала оттепели и нескольких месяцев без дикой тревоги за жизнь человечества. Мертвяки попрячутся, солнца будет всё больше и больше, снег растает… ах, благодать.

Поэтому Иллуги решил не отказываться от выходного. Вместе с другими отпускными сослуживцами утром вскочил на лошадь и помчал в Нашгород – часть соратников тут же ушла в бордель, едва не почёсывая на ходу промежность от мыслей о том, как им сейчас будет хорошо с тамошними девицами. Иллуги же от приглашения пойти трахать девок привычно отказался.

И не он один.

– Хороша медовуха, – с Бьорном они не то чтобы сильно сдружились, но до статуса «товарищей» за время февральских и мартовских патрулей дошли, часто выпадали совместные. – Уже не вспомню, когда в последний раз пил.

– Разве после прохождения подготовки в Пирамиде ратники перед распределением не празднуют? – Иллуги лениво опирает голову о поставленную локтем на край стола руку. К середине второй кружки его уже ощутимо разморило – почему-то после горячительных напитков всегда в сон клонит, невыносимо. Надо бы дальше второй не заходить.

– Празднуют, отчего же не праздновать, – Бьорн прерывается, чтобы тихонько икнуть, приложив кулак к губам. – Да только меня так последним испытанием вымотали, что продрых весь вечер. Глоток пива сделал, и всё – упал лицом в стол, очнулся только к утру, когда всех из таверны выгонять стали.

– И никто не разбудил?

– Жалко, говорят, стало. Хотели дать отдохнуть.

Иллуги дёргает уголком губ в улыбке и скудно усмехается. Так, как обычно это делает Флинс. От этого чудовища, кстати, опять недели две никаких вестей, кроме лаконичных просьб о припасах в птичьей кормушке – спасибо хотя бы на этом, а то Иллуги ужасно не хочется потом опять найти Флинса при смерти и зашивать его тело. Но просто встретиться хочется, сильно хочется. Только вот если раньше был занят Флинс, то в прошедшие недели загружен был сам Иллуги – каждый день то разгребать наваливший снег, чтобы их пост с приходом оттепели не затопило, то отлавливать последних в эту зиму мертвяков, то ещё какая-нибудь напасть. Так что и сам Иллуги встреч не предлагал, и Флинс тоже не рвался организовывать им свидание. Ну и ладно.

Зато было время обдумать свои странные реакции и чувства. Додумался ли Иллуги до чего-то дельного? Вряд ли мысль «вот бы с Флинсом ту сцену из мемуаров повторить» можно назвать дельной, а больше он особо ценных выводов сделать не смог. Ну тянет его на мужиков, видимо. На Флинса. А ещё коварный зверь «недотрах» решил приголубить Иллуги в своих объятиях, что в сумме с тягой и стало причиной странных мыслей.

Толку-то от этого знания?

– …да и с подготовки будто вечность прошла, – к счастью, от нового витка размышлений отвлекает Бьорн, резко вдруг помрачневший. – Долгая зима была. Так каждый год будет?

– К этому привыкаешь, – Иллуги лениво жмёт плечами, делая ещё один глоток медовухи. Ах, ну как же вкусно! Аж жить больше хочется. – К тому же, у нас на посту зима ещё очень спокойная. Мертвяков мало.

– Зато злые духи бродят, – тут бы Бьорна поправить, сказать, что дух всего один и является на самом деле просто таинственным странным мужиком, но Иллуги обещался секрет Флинса хранить и оберегать. – Слыхал, кстати? Ещё один появился, говорят.

– Это откуда это? – красноречие из головы вымыла медовуха, поэтому над речью Иллуги не сильно задумывается. Тем более никаких манерных Флинсов рядом не обитается, так что можно расслабиться. – Парням лишь бы самим себе надумать невесть что, а потом ходить бояться. Или это какой-то метод сбегать с патрулей? Так выдумали бы в начале зимы, а не к концу.

– Да точно видели, не выдумки! – Бьорн тут же опасливо косится по сторонам, словно кому-то до их разговора о злых лесных духах есть дело. Склоняется ниже над столом и доверительно понижает голос. – Влайку недавно с патруля вернулся весь ошалелый. Говорит, шёл посередь колонны, единственный левую сторону оглядывал. Увидел вдали свет, пригляделся, а там кто-то в ратнической форме.

– Так может просто кто-то из Пирамиды шёл?

– Ночью? Не по дороге, а через лес? Ещё и с противоположной стороны?

– Ну, допустим, – Иллуги всё так же лениво подпирает голову, потому что рассказ ему кажется малоинтересным. Очевидно же, что опять Флинс бродил. – И с чего же это новый злой дух, а не старый?

– Фонарь обычный, наш, с бледным жёлтым светом, – Бьорн берётся загибать пальцы. – Форма ратническая, никаких звериных шкур. А глаза…

– Что глаза?

– Красные и злющие. У Влайку с испугу сердце чуть не встало, говорит. Дух на него зыркнул, заставил замереть на месте, а потом двинул куда-то в другую сторону.

– И почему этих духов злыми считают?.. – задаёт Иллуги вопрос в воздух. – Никого ведь не трогают, всегда мимо проходят.

Флинс так вообще само обаяние.

– Ну-ну, сначала мимо проходят, а потом сердца жрут. Прямо как тот жуткий маньячина из Снежной, – Бьорн болтает остатки медовухи на дне кружки, задумываясь ненадолго. А потом его озаряет: – Слушай, а может это его призрак?

– Конечно. Мало нам мертвяков, теперь ещё и призраки будут, – жестом Иллуги привлекает внимание работника таверны и стучит по кружке, намекая принести ещё. Пусть будет третья, ладно. – А что за маньячина?

– Да там… истории лет сто уже. Мужик один крышей поехал и стал сердцеедом. Буквально. Жертв заманивал в лес, а там сердца выдирал и ел их сырыми.

– Может, вырезал? Чтобы голыми руками сердце вырвать человеку из груди, надо много силы.

– А он куда сильнее обычных людей был, – Иллуги замирает с поднесённой ко рту кружкой. – Ловчее, быстрее. Ещё и внешность как-то менял, но это байки, наверное.

Становится дурно от мысли, что это всё болезненно напоминает одного нелюдя с жуткой силой, ловкостью и умением менять облик. Но… сто лет. И такие ужасные события. Нет, наверное, там какой-то поехавший сородич Флинса, но никак не он сам. Точно не он, нет-нет. С другой стороны, Флинс скрывается от других, перебрался из Снежной в Нод-Край…

Иллуги вздыхает и старательно заливает мысли медовухой. Потому что он сейчас может надумать такого, из-за чего побежит на Флинса с копьём – не убивать, разумеется, но настойчиво требовать наконец ответы. Давить больше не хочется. Не после того, как собственными руками обрезал Флинсу лишнюю кожу на рваной ране и касался оголённых мышц – до сих пор не верится, что простое желание побольше знать о новом таинственном друге обернулось… вот этим всем. Не то чтобы Иллуги это желание совсем закопал, просто понял, что к некоторым ответам пока не готов.

– Это какой же человек такое провернуть сможет? – задаёт Иллуги очередной риторический вопрос.

– Так не человек был, ясно же. Раз голыми руками брал и вырывал сердца. Это же с какой силой надо руку в грудную клетку вонзить…

– А кто тогда был?

Ответить Бьорн не успевает. Иллуги сначала накрывает тень, а потом он чувствует присутствие знакомой таинственно-галантной энергетики.

К их столу совершенно бесшумно подкрался Флинс. Как всегда внезапно. Как всегда в тот момент, когда его совершенно не ждёшь.

Сил удивляться этому уже нет.

– Кто о чём, а светоносцы даже во время отдыха обсуждают кровь и ужасы, – тянет он с лёгкой насмешкой, усаживаясь на свободное место за столом. Судя по тому, что никакого вопроса этому не предшествует, и судя по тому, как бесцеремонно Флинс ворвался в диалог, он сейчас маскируется под «обычного мужика». Того наглого, который заявил, что закусывают огненную воду только слабаки и бабы. – Эй, парень! – в сторону работника. – Тащи и мне кружку!

– Сегодня без огненной воды? – со смешком спрашивает Иллуги, пока Бьорн просто растерянно моргает захмелевшими глазами. – Доброго вечера, господин. Рад вас видеть.

– А я-то тебе как рад, Иллуша, – протягивает Флинс с мелкой ухмылкой. Почему-то от того, как из его уст звучит это дурацкое «Иллуша», внутри становится жарче. Ну либо от медовухи. – И, нет, нельзя мне огненную воду сегодня. Работы полно.

– А медовуху можно, значит?

– От пары кружек мне ничего не будет. Да и я пожрать зашёл, медовуха только чтобы горло промочить, – слово «пожрать» из уст Флинса кажется ещё более странным, чем «Иллуша». Он называет подошедшему парню свой заказ, а Иллуги в это время переводит взгляд на Бьорна.

– Ты как?

– Да померещилось что-то… надо бы на воздух, мне уже хватит… и Валдиша найти, мы на одной лошади прискакали, – да, из-за ограниченного количества лошадей в город порой двое на одной едут. – Пойду я, пожалуй…

– Осторожнее там, – напутствует Иллуги, глядя на Бьорна с беспокойством, пока тот шатающейся походкой ковыляет на выход.

– Эво как тебя с медовухи развезло. А где хвалёная ратническая стойкость? – Флинс походку Бьорна не оставляет без насмешливого комментария.

– Да иди ты, старик…

Старик, значит. Вот каким Флинса Бьорн увидел. Интересно, а померещилось ему что?

– Ну что, хтонь старая, – спрашивает Иллуги совершенно невежливо, когда они с Флинсом остаются наедине, – чем обязан? И как ты так удачно в разговор вклинился? Прямо ровненько перед рассказом о похожих на тебя нелюдей.

– Да полно тебе, Иллуша, я без задней мысли подошёл, правда, – словно по щелчку пальцев Флинс снова становится вежливым манерным Флинсом с приятным бархатистым голосом. У Иллуги от резкой перемены по хребту пробегает стайка мурашек. – Однако в развитии темы вашего разговора был действительно мало заинтересован, тут ты верно подметил, – ненадолго Флинсу снова приходится состроить из себя бескультурного мужика, потому что приносят его еду, но потом он досадливо вздыхает и вновь становится для Иллуги очень привычным. Практически родным. – Молодой господин, мне очень жаль, что так грубо общался с вашим товарищем. Я бы попросил передать мои искренние глубочайшие извинения, но, боюсь, это противоречит той цели, с которой грубость вообще была необходима.

– Не думаю, что он сильно расстроился, – утешает Иллуги. – А вот я от слова «жрать» из твоих уст ощутил… как бы это сказать…

– Культурный шок? Когнитивный диссонанс?

– Чего? – вторую пару слов Иллуги, к своему стыду, слышит впервые. Флинс уже открывает рот, чтобы пояснить, но поплывший от медовухи разум вряд ли сейчас что-нибудь поймёт. – Не объясняй, я слишком пьяный.

– Как скажешь. Но, должен заметить, слово «жрать» порой весьма уместно для красочного описания, – Флинс вдруг метает в Иллуги взгляд, ощутимо сквозящий лёгкой ехидцой. – А применительно к людям вообще приобретает страстный оттенок.

– В смысле?

– Ну… сейчас просто для примера будет, – Иллуги весь вдруг после этих слов напрягается, подбирается, замирает в ожидании, потому что чует – сейчас Флинс выдаст что-то очень странное. – Иллуги, ты такой соблазнительный. Я бы тебя сожрал.

…да, странность Иллуги ждал не зря. И он прекрасно понимает, к чему Флинс это сказал, но не может не задуматься о том, как бы «пожирание» могло происходить. Учитывая очевидный похабный намёк, картинка в голове получается весьма животрепещущая, горячая. Укусы в порыве страсти, грань между болью и удовольствием, метки на теле – почему-то настойчивее всего Иллуги на ум лезет мысль про то, как Флинс мог бы «жрать» его бёдра.

– Прости, если смутил, – того, как нагрелись собственные щёки от грязных мыслей, Иллуги даже не заметил. – Такому благовоспитанному юноше наверняка претит слышать столь грубые, грязные…

– Я бы тебя тоже сожрал, – выдаёт Иллуги, совершенно не думая. Ловит порыв, выстреливает мыслью с языка так быстро, словно выпускает пулю из огнестрела, а потом с показной невозмутимостью прикрывается кружкой. Флинс же впервые на памяти Иллуги замирает в яркой растерянности – хлопает глазами, едва не роняет из пальцев краюшку хлеба и воззряется с таким живописным удивлением, какое при его скудном эмоциональном спектре кажется невозможным. – Отлично, я тебя тоже сбил с толку. Баланс восстановлен.

– А… так вы мне так любопытно отомстить решили… – раньше Иллуги думал, что полуобнажённый Флинс навечно закрепится в памяти как самое интересное и яркое зрелище, но растерянный Флинс такой убийственно очаровательный со случайным переходом на «вы» – первое место отходит именно этой картине. Он снова хлопает глазами, медленно разламывает краюшку пополам, а потом возвращается к родной невозмутимости. – Умно, Иллуги. Ловко.

– Благодарю за похвалу.

Если от огненной воды Иллуги был сонным дураком, то от медовухи в нём просыпается что-то более ловкое. Мысли, казалось бы, туманные и вялые, текут как-то удивительно складно. Ляпнул дурость и сразу же нашёл ей отговорку. Либо это просто единичное везение, но гордость за маленькую победу над Флинсом всё равно появляется.

Иллуги потихоньку допивает остатки медовухи в кружке, пока Флинс трапезничает – хотя тяжело это назвать столь высоким словом, потому что он продолжает создавать вид неотёсанной деревенщины и за еду принимается довольно… грубовато. Но извиняется перед этим и сам от своего поведения не в восторге. Поэтому Иллуги, чтобы не испытать вновь загадочный когнитивный диссонанс, смотрит куда-то в противоположную стену, допивает медовуху и отказывается от идеи заказать ещё кружку – и так слишком сонный, от добавки точно уснёт прямо за столом. Ещё усталость от трудной зимы сказывается. Обратно на пост пора, а там завалиться спать и отдохнуть как следует перед весенней суетой.

Иллуги успевает задремать над пустой кружкой, но просыпается от прикосновения к плечу.

– Я закончил, молодой господин, – оповещает Флинс. – Ты здесь намерен задержаться или можем идти?

– Можем, – Иллуги по-кошачьи потягивается, прогибаясь в спине. – Но у тебя же работы полно. Вряд ли получится вместе прогуляться.

– Я немного недоговорил. Работы полно было, я с ней уже разобрался.

От порыва закатить глаза никак не сдержаться. Эти недосказанности Флинса слишком сильно сбивают с толку, заставляя думать вообще не о том, что есть в действительности. Поразительный талант вводить в заблуждение, но не врать при этом напрямую. Вот кто он всё же такой? Вдруг действительно тот самый сердцеед столетней давности? Под описание своими способностями хорошо подходит. А если ещё вспомнить, какое он тогда под фонарём уделил внимание сердцебиению Иллуги...

– Ты ведь не ел человеческие сердца? – тут лучше спросить прямо в лоб. Во всяком случае, медовуха в голове требует сделать именно так.

– Никак нет, молодой господин, – отвечает Флинс спокойно и ровно. – Я никогда не убивал людей.

Иллуги ему верит. Сам не знает почему, но верит и больше спрашивать ничего не собирается. А ещё от продолжения диалога его отвлекает шум какого-то конфликта прямо перед таверной – взгляд скользит по толпе мужчин, сразу выцепляя знакомые лица. Бьорн, Валдиш, Роллан... боги, как дети малые. Чуть оставили их без присмотра, и те тут же ввязались в пьяный конфликт.

– Какие-то проблемы? – впрочем, Иллуги сам зрелостью не отличается, поэтому порывисто кидается в гущу событий с намерением встать на защиту своих.

Слышится, как Флинс позади тяжело вздохнул, но пошёл следом. Отлично. С ним они точно любых неприятелей одолеют: и мертвяков, и пьяных мужиков. Хотя, наверное, эти две категории врагов в некотором роде схожи.

– Ещё один сучёныш светоносный, – мужик грубоватой наружности определяется Иллуги как «самый борзый и бухой». Видимо, диалог придётся с ним вести. – Налоги наши на что идут, а? Вы, мрази, когда своё жалование отрабатывать начнёте?! – от таких заявлений Иллуги впадает в ступор. В смысле, они не работают? – Столько лет они с этими гадами борются, сражаются, фонариками своими светят. И ни хера!

– Вы, почтенный, суть претензии объясните нормально.

Иллуги проходит в центр толпы, становясь спиной к своим и словно говоря, что сначала надо с ним разобраться. Пускай ростом не вышел, но телосложением, взглядом, застарелыми шрамами и энергетикой он старается излучать максимум угрозы. Ратники не пальцем деланы. Оскорблять их недопустимо.

– Суть проблемы тебе дать?! – мужик тут же взвивается. – Вы чего за тварями этими не следите, троглодиты?! Коровку мою, Ласточку, на сносях загрызли с телёнком! Всю семью кормила молоком, в город продавать возили, а вы…

– С чего бы мертвяку на корову кидаться? – Иллуги вздёргивает бровь. – Они людей убивают, на скотину не смотрят.

– А нам почём знать?! – к разговору подключается ещё один мужик, становясь рядом с первым. – Впятером эту тварь ловили, всю деревню на уши поставила. Пока вы тут бухаете и девок трахаете, кто народ защищает, а? Столько лет ни хрена сделать не могут, сидят себе на постах, яйца чешут, а вся эта мерзость к народу ползёт. Защитнички хреновы!

– Послушайте, мы всю зиму регулярно в патрулях, каждую тварь уничтожаем, которую можем заметить! – Иллуги стискивает руки в кулаки и приближается к мужчинам на шаг, глядя на них с вызовом снизу вверх. – Некоторые пробиваются, бывает, но людей не хватает. Вы раз такие воинственные, так чего сами на границу не идёте?

– Вот-вот! – позади раздаётся голос Валдиша. – Коров пасут, в земле копаются, а мы там дохнем.

– Уж ты-то, я гляжу, весь издохся, – снова самый борзый и бухой. – Каждую неделю тебя тут вижу, щенок.

– Один выходной в неделю по уставу положен – зимой вообще один в две. Наши товарищи на посту сейчас работают, завтра будем работать мы. Но мало людей, никто на границу идти не хочет.

– Зато платят вам прилично, могли бы за десятерых работать!

– Так говорю, раз ты умный такой и способный, так сам иди в ратники! – Иллуги чувствует, что его уже не остановить. Несправедливые нападки задевают за живое – они все и он сам лично всю зиму исправно трудились, делали всё, что в их силах. А какой-то деревенщина из-за одной дохлой коровы решил, будто они там на койках валяются целыми днями. – Или только языком чесать горазд?

– Молодой господин… – сбоку раздаётся голос Флинса и на плечо ложится его ладонь, но Иллуги злобно её стряхивает.

– Корову ему жалко… а людей не жалко? На севере за ваших коров десятки ратников каждый год лишаются жизней. Каждый день в страхе, каждую зиму всё вокруг воняет смертью! А вы? – Иллуги обводит толпу из десятка мужчин злым взглядом. – Ласточку он, сука, потерял. У нас товарищи один за другим гибнут, а вы, скотолюбы…

– Иллуги!

Свою ошибку Иллуги осознаёт поздно. Взбешенный его нахальным поведением мужик замахивается, хочет ударить, но с линии атаки Иллуги проворно уходит. Оборачивается к своим, думая сказать, что придётся драться, но.

Позади никого нет. Сбежали, дезертиры проклятые. Один только Флинс стоит рядом и дёргает Иллуги за рукав, вынуждая тоже дать дёру.

– Ваши ораторские навыки выше всяких похвал, но сейчас лучше бежать, – это он говорит уже на ходу, ничуть не сбиваясь из-за быстрого бега. – Двое против десятерых – так себе расклад.

– Так ты же… сильный.

– Так они же не знают.

Дальше на слова не размениваются, прибавляя скорости. После медовухи ноги слегка заплетаются, холодный воздух жжёт лёгкие, но Иллуги послушно бежит. Понимает, что после всех своих горячих речей выглядит жалким трусом, но не полезет же он в мордобой против десятерых. Не полезет. Стратегическое, мать его, отступление, да.

Ладно, кого Иллуги обманывает? После всего его бахвальства вот так сбегать – это какой-то позор.

– Сюда, – Флинс его за очередным поворотом заводит в мелкий закуток между домами, на ходу стаскивая с себя плащ. – Надень. Быстро.

Иллуги слушается, в кратчайшие секунды натягивая на себя флинсов плащ прямо поверх ратнического мундира. Но спросить о причинах таких внезапных переодеваний не успевает – Флинс его резко толкает к тупиковой стене, натягивает на светлые волосы капюшон и закрывает своим телом от любых взглядов, которые могут быть брошены со стороны улицы. А потом…

– Постарайся подыграть. И прости.

В момент, когда топот и злые крики слышатся аккурат за углом, который они обогнули, Флинс вдруг обхватывает шею и талию Иллуги, а потом наклоняется к нему – близко-близко, губы к губам. Ещё буквально жалкий сантиметр, и они соединятся в поцелуе.

Иллуги замирает, вжавшись в стену, округляет в испуге глаза, глядя в скрытое тенью лицо Флинса – боится дышать, боится громко думать, боится шевельнуться и всё-таки сделать их странные отношения… ещё гораздо более странными. От Флинса привычно исходит жар. Горячий воздух на выдохе касается губ, и Иллуги на секундочку невыносимо сильно хочется податься вперёд.

– Эй! Ратников тут не видели, голубки? – слышится окрик со стороны улицы. Не узнали? Но Флинс же…

– Не видишь, людям вообще не до ратников! – гаркает Флинс вдруг гораздо более грубым голосом, чем тот, которым он общался в таверне. Неужели ещё и его умеет менять? – Скройтесь!

В ответ раздаётся нечленораздельное ворчание, а потом преследователи удаляются, оставляя Флинса и Иллуги наедине. В голове – невнятная каша из догадок, мыслей и чувств. Флинс снова поменял облик? Прикинулся, будто они парочка, жмущаяся друг к дружке в укромном углу? Боги, как же он близко, какой же от него исходит жар – в плаще и мундире Иллуги самому становится невыносимо жарко и это при мартовском-то холоде.

Сердце сейчас из груди выскочит.

– Ушли… – устало выдыхает Флинс, знакомо приближаясь к Иллуги и наваливаясь на него своим весом. Голову расположил где-то на его плече. – Прошу простить. Сменять так резко облик энергозатратно, мне надо восстановить силы.

– Как это вообще работает… – задаёт Иллуги шёпотом вопрос в воздух, стараясь совладать с дикой мешаниной чувств внутри.

Как же хочется прильнуть ближе, но неправильно ведь и Флинс это только ради отвлечения внимания сделал, а значит вряд ли чувствует то же самое. Он вообще, скорее всего, в плотско-романтическом не заинтересован.

– Как ты уже давно догадался, все меня видят разным, – Флинс внезапно не отказывает в пояснении. – Иллюзия поверх истинного внешнего вида.

– А я вижу истинный?

– Да. И я сам не знаю, почему так, – Флинс шумно вздыхает, отчего шею Иллуги опаляет жаром. – Ну, молодой господин, ты тоже полон сюрпризов.

К великому сожалению… то есть, какое ещё сожаление, всё совершенно правильно, сразу надо было так сделать – Флинс отстраняется, слегка покачиваясь от усталости. Наверное, обычно он маскировку аккуратно создаёт, а тут пришлось силой впопыхах стягивать с себя одну иллюзорную шкурку и менять на другую. В голове не укладывается, если честно.

– Сюрпризов? – запоздало Иллуги вспоминает про разговор, протягивая руки, чтобы стянуть с головы капюшон, но Флинс ему не даёт этого сделать.

– Оставь, до конюшни лучше так дойти. Твоя причудливая шевелюра выделяется, – его ладони ловят руки Иллуги и отводят их от капюшона. Впрочем, Флинс снова к нему тянется, с любопытством вынимая наружу одинокую пепельную прядку. – С рождения такие? – Иллуги в ответ мелко кивает, потому что голос от волнения его точно подведёт. – А сюрпризы… ну, я не думал, что ты так воинственно кинешься отстаивать ратническую честь.

– Наверное, я слишком пьян, – правда после пробежки и всей этой близости Иллуги чувствует себя изрядно протрезвевшим. Никакой сонливости, ничего общего с тем, что было после огненной воды. Будто и не пил вовсе. – Мне жаль, что столько неудобств доставил.

– Да разве это неудобства, – пальцы Флинса аккуратно проскальзывают по лбу Иллуги под капюшон, пряча волосы. Но сразу не пропадают, задерживаясь по неизвестным причинам где-то в районе виска. – Я не сильно смутил тебя такой близостью? Не оскорбил?

– Нет, всё в порядке, – Иллуги сбито вздыхает, понимая, что ни черта всё не в порядке. – Для дела же.

Флинс кивает ему, сразу отступая на шаг и возвращаясь к привычному невозмутимому спокойствию. Только поправляет свой плащ на плечах Иллуги напоследок, а потом произносит ровное «можем идти», первым удаляясь в сторону конюшни.

– Сегодня я с тобой не смогу отправиться, нужно ещё с одним делом разобраться, – говорит Флинс уже вблизи ратнического штаба, откуда Иллуги выводит свою лошадь.

– А… тогда… – он тут же начинает стягивать с себя плащ, но Флинс качает головой. – Ты же замёрзнешь. Не май месяц на улице, Флинс.

– Между прочим, до мая осталось не так уж много, – на губах Флинса мелькает знакомая мелкая улыбка. – Не беспокойся, мне и без плаща комфортно.

Иллуги с открытым скепсисом оглядывает легко одетого Флинса. Будто не конец марта на улице, а действительно какой-нибудь май. Но, помня, что у него терморегуляция иная…

– Ладно, поверю тебе, – милостиво заключает Иллуги, запрыгивая на лошадь. – Подвезти точно не надо? Ты на чём вообще приехал?

– Ни на чём, своими ногами добрался, – теперь ясно, почему Флинс в тот раз с Иллуги на одну лошадь забрался, а не взял свою. – Быстро бегаю, а тут не так уж далеко.

Ага. Три часа на лошади. Вообще ни о чём.

– Точно хтонь старая, – ворчит Иллуги беззлобно, на что Флинс растягивается в гораздо более широкой улыбке, чем его обычные. Из-за мелькнувших на секунду клыков она больше напоминает опасный оскал. – Надеюсь, ты мне хотя бы перед смертью свои тайны раскроешь. Не хочу умирать в неведении.

– Тогда тебе десятилетиями придётся ждать, молодой господин. Надеюсь, жизнь ты проживёшь долгую.

От явной теплоты в голосе Флинса Иллуги не сразу находится с ответом. А потому не отвечает вообще ничего – Флинс хлопает ладонью лошадь по крупу, и та сразу же трогается с места, вынуждая расстаться без прощания. Что ж, вечер всё равно оказался насыщенным и на события, и на информацию.

Всю дорогу, все долгие три часа Иллуги думает только о том, что сегодня случилось. О разговоре с Бьорном. О мертвяке, убившем корову. И, конечно же, о близости в узком закутке, о дыхании Флинса на своих губах, о близости, о жаре. Невозможно отрицать то, что Иллуги хотелось реального поцелуя – он о нём думал ещё после того инцидента в бане. Он в принципе о многом думал с участием Флинса, стоит с этого начать. Особенно после прочтения проклятых мемуаров какие только пикантные сцены в голову не лезли – Иллуги в итоге сжечь треклятую книжонку так и не смог, но закинул в дальний угол шкафа. От греха подальше, так сказать.

Что он может сказать точно? Его к Флинсу влечёт и тянет. Хочется… хочется близости, хочется поцелуя, хочется плотского, а ещё хочется знать о Флинсе больше, проводить с ним время, вести долгие беседы, заботиться, защищать – но последнее Иллуги чувствует ко всем, с кем сближается. Вероятно, это даже не просто вожделение, а полноценная влюблённость, которая так сразу не была распознана из-за отсутствия опыта.

Но, что Иллуги не может сказать, так это об отношении самого Флинса к нему. Он кажется заинтересованным в общении и дружбе, но вряд ли его одолевают такие же желания близости. Вряд ли он чувствует что-то похожее. Он вообще, вероятнее всего, либо по женщинам, либо не испытывает романтического интереса к кому бы то ни было, потому что… ну, Флинс не человек даже. У него может таких желаний и не быть совсем. Вдруг он вообще отголосок чего-то божественного, а там как было?

Любовь божественному противоестественна. Да. Вот и Флинс может быть не расположен ни к какой любви.

На пост Иллуги возвращается в настроении не самом торжественном. Отводит лошадь в стойло, снимает с неё снаряжение и тратит время на уход, чтобы немного отплатить за верную службу, а потом бредёт к себе. Душ, закрытая комната, одинокая, маленькая и пустая. Иллуги нравится, что у него есть эта привилегия в виде собственной комнаты, но иногда отчего-то хочется быть рядом с другими – хоть даже храп их послушать, но не эту мёртвую тишину. С полчаса он ворочается, злится на свет от фонаря по центру поста, на который как раз выходит окно. А потом в голову приходит странная мысль.

Флинсов плащ Иллуги аккуратно повесил на стул возле мелкого письменного стола. Но теперь словно в бреду поднимается на ноги, делает к нему пару шагов и хватается за грубоватую ткань. Возвращается в кровать и просто накрывается плащом вместе с одеялом. Будто так надёжнее. Теплее. Будто так Иллуги не один.

И от этого засыпается гораздо легче.