Кормушка для птиц, 7.2

Так. Что-то Флинс уже долго плещется. И, да, надо дать ему спокойно помыться, но всё-таки раз в полчаса проверку можно делать. Или сколько там уже времени прошло? А, даже больше получаса. Ну всё, точно пора идти спасать.

Иллуги беспокойно сползает с кровати, бежит к выходу из домика, быстро скользит через холодные сени в смежную с основным домом баню – спасибо, что не приходится выходить на улицу. Хотя Флинс кажется тем, кому бы понравилось из жаркой парной нырять в ледяной сугроб. Вот только бы сейчас не вздумал подобным заниматься, иначе Иллуги уже плюнет на всё и действительно его привяжет к кровати. Отвратительно наплевательское отношение к своему здоровью, ну как так можно?

– Флинс? Я помню, что ты хотел покоя, но просто ответь, что всё в порядке, ладно? – в бане подозрительно тихо и никакого ответа не следует. – Флинс? Кирилл? Я считаю до пяти и захожу, тебе лучше ответить, – вновь тишина. – Раз. Два. Три. Четыре…

Перед концом отсчёта Иллуги медлит, побаиваясь исполнять свою угрозу. Ёжится от холода в предбаннике, вдыхает и выдыхает, а потом всё же берётся за деревянную мощную ручку на двери и произносит отчётливое «пять», толкая её вперёд. Проходит в такое же тускло освещённое, как и предбанник, помещение, прикрывает дверь, трёт глаза, которые не сразу привыкают к влажному теплу, а потом…

Утыкается взглядом прямо в обнажённую грудь Флинса перед собой.

Он не представляет собой гору мышц, телосложение куда более стройное и изящное, чем у того же Анлейва, но грудь у него… подкачана. Крепкие мышцы оказываются у Иллуги перед лицом, разворот покатых плеч тоже привлекает внимание, и по всему этому великолепию стекают капли воды – от шеи и ключиц бегут ниже, минуют грудь с аккуратными сосками и прокатываются по рельефу пресса. Опять же, не доска из кубиков, но живот у Флинса тоже подкачан, красивое зрелище. Иллуги это отмечает краем мысли и собирается дальше проследить взглядом за каплей воды, но натыкается на край повязанного на бёдрах полотенца.

Не понятно, разочаровывает это или же всё же приносит облегчение. Чувства очень непонятные и смешанные.

А потом в глаза наконец бросается то, что надо было заметить первым делом.

– Теперь ясно, почему ты так спокойно пошёл в баню, – и поэтому Иллуги забывает как следует смутиться открывшегося вида и того, как беззастенчиво на этот вид пялился. Потому что на боку Флинса, там, где ещё буквально три дня назад была жуткая рана, сейчас виднеется лишь полоска свежего шрама.

– Любопытство сгубило кошку, Иллуги, – тянет Флинс, делая шаг вперёд. Приходится отступить к двери, прижавшись к ней спиной и посетовать мысленно на свой низкий рост – теперь чтобы заглянуть Флинсу в лицо, придётся слишком задирать голову, что будет довольно неловко. – Я вежливо просил дать мне уединиться.

– А я вежливо вытерпел сорок минут, вежливо пришёл проведать, не подох ли ты тут со своей кошмарной раной, вежливо окликнул, вежливо посчитал до пяти, прежде чем зайти… – от ещё одного шага у Иллуги почему-то начинаются проблемы с дыханием. Что-то в бане жарче стало, чем тогда, когда он сюда Флинса привёл. – Это было просто беспокойство.

– Тогда прошу простить, – очень странно слышать голос Флинса наверху, но вместо его лица смотреть прямо… прямо в его влажную голую грудь. Такими темпами у Иллуги начнутся проблемы ещё и с кровообращением. – Я уж было подумал, что ты из любопытства решил сюда зайти.

– В последнее время я любопытство контролирую, – «но вот кое-что другое сейчас из-под контроля выйдет, если ещё хоть шаг сделаешь», хочет сказать Иллуги, но проглатывает странный намёк. – Ты не слышал, как я тебя звал?

– Похоже, сушил в этот момент волосы полотенцем. И звукоизоляция тут неплохая.

Ладно… ладно. А теперь надо бы попросить Флинса отойти. Потому что он над Иллуги уже практически нависает, приблизившись на какое-то воистину неприличное расстояние. Или это намёк отойти от двери? Ему выйти надо? А почему просто не скажет?

Иллуги ждёт какого-то сигнала, но его не следует. Поэтому он просто продолжает смотреть на чёртовы капли воды – почему-то возникает до невозможности глупое желание одну из них, стекающую прямо по центру между грудных мышц, немного, ну… Слизнуть.

Хочется влепить себе пощёчину за такие мысли, но Иллуги так прочно завис, что не может пошевелиться. Это всё от недосыпа. И от проклятых «мемуаров». Хотя пора бы перестать бегать от правды и признать, что Флинс привлекателен не только в качестве друга. Кажется, Иллуги с ним действительно хочется в «укромный угол». Кажется, теперь понятно, почему полуголые девки в борделе когда-то вызвали лишь отторжение.

Кажется, Иллуги немного по мужикам, если он правильно понял всю эту концепцию – самому с кем-то спать ещё не доводилось, поэтому информацию он ловил только из чужих откровений, услышанных то тут, то там.

Так. Надо срочно отвлечься. Вот лучше перевести взгляд на шрам Флинса, осмотреть его. Толстый, бугристый, совершенно несимпатичный – неплохо отвлекает от всего остального. Иллуги даже смелеет и всё же протягивает к Флинсу руку, обводя шрам кончиками пальцев.

– Не болит? – кожа у него горячая, влажная и гладкая. Наверное, из-за Флинса Иллуги кажется, что воздух стал гораздо горячее – настолько, что уже правда дышать тяжело.

И от того, как под пальцами вздрагивают и напрягаются мышцы, он совсем забывает о дыхании по непонятным причинам.

– Не болит.

В голосе Флинса сквозит какая-то особенная интригующая хрипотца. Иллуги всё же смелеет, задирает голову наверх и наконец встречается с ним глазами. Лицо Флинса скрыто тенью, влажные волосы снова завязаны в простой пучок, а взгляд… очень странный. Плывущий, глаза полуприкрыты.

А потом Флинс ставит над плечом Иллуги руку.

А потом Флинс начинает наклоняться ниже, из-за чего у Иллуги в груди, кажется, останавливается сердце.

Он вжимается спиной в несчастную дверь, хочет взволнованно зажмуриться из-за близости, смущается до невозможности. Потому что, если Иллуги правильно понимает этот странный взгляд и это сближение, то…

– Мне что-то в жаре совсем плохо стало… – сознаётся вдруг Флинс всё тем же хриплым голосом, наваливаясь на Иллуги обессиленным тяжёлым телом. Но не из жажды близости, как тот себе уже успел нафантазировать, а из-за того, что ноги не держат. – Тут возле очага самое пекло… надо выйти…

Сейчас, секундочку, Иллуги вспомнит, как дышать и думать, а потом поможет. Просто от ощущения навалившегося на его плечи массивного горячего тела в голове что-то совсем замкнуло. И, кажется, в паху стало тяжелее.

– А я ведь говорил, – ворчит Иллуги так, словно не у него сердце заходится в частом ритме и мелко дрожат руки.

– Я же не знал, что у нас разные понятия о слабо натопленной бане, – приходится Флинса немного отодвинуть, чтобы развернуться и открыть дверь.

– Так не оставался бы в ней.

– Я очень хотел помыться. А если бы сказал, что мне жарко, ты бы меня снова в кровать загнал.

Да уж, какой Иллуги, оказывается, страшный. Не даёт мыться. Кошмар.

Уже в предбаннике становится ясно, что Флинса и впрямь нехило размазало от высоких температур – от его тела валит пар, а координация движений сильно сбита, из-за чего в домик Иллуги его тащит на себе, позволяя опереться о плечи. Наверное, он ворвался в баню как раз в тот момент, когда Флинс планировал уйти. В итоге задержался в самой жаркой точке, поплыл разумом, а там и тело ослабло.

А Иллуги себе надумал всякого. Ужасно. И стыдно.

Надо будет точно проклятые «мемуары» сжечь.

– Получается, ты меня зря весь день гонял? – ворчливо уточняет Иллуги уже в доме, подводя Флинса к кровати. Раскрасневшийся, горячий, всё ещё полуголый. Иллуги находит чистую рубашку и кидает Флинсу на грудь, что, вообще-то, уже грубость, но быть обходительным не осталось сил. – И про разошедшиеся швы соврал?

– Их ты сам удачно придумал. Я просто не стал отрицать, – он дышит тяжело и сбито, движения смазанные. Но хотя бы одевается, спасибо. – Не хотел лишний раз демонстрировать свои… особенности.

– Твои «особенности» сейчас между краями полотенца покажутся. Советую надеть штаны.

– А можешь…

Иллуги молча швыряет вдогонку к рубашке ещё и чистые штаны. Внутри кипит какая-то гремучая смесь из обиды, смущения и странного жара, лижущего внутренности. Поэтому Иллуги решает, что надо бы ему остыть. Выходит на улицу, уже привычно черпает чистый снег и утыкается в него лицом – так себе метод успокоиться, но зато бодрит и помогает остыть.

Невозможно. Невыносимо. Флинс этот весь целиком невозможный и невыносимый, потому что никто так ещё не выводил Иллуги из равновесия. То этот лесной чёрт манит своей загадочной харизмой, то снежками кидается, то нарушает личные границы – и это при его-то высоких манерах. А сегодня творилось вообще непонятно что. Всё это противостояние в «раб или надзиратель», которое оказалось просто театром одного актёра. Потом баня. Близость.

Очень хочется упасть лицом в снег и немного заорать, а то у Иллуги последние нервные клетки махнули на прощание и отказали. Он уставший, невыспавшийся, у него в голове полный бардак и сейчас надо ещё вернуться, лечь с Флинсом в одну кровать и спать так всю ночь. Уж легче всё же на полатях прибраться, чем переживать смущающую пытку.

Всё, пора на север. Мертвяки хотя бы тупые, понятные, и что с ними делать, тоже понятно. А Флинс этот невыносимый, невозможный, совершенно непонятный…

– Ты хочешь с краю или возле стены? – интересуется он спокойным невинным голосом, когда Иллуги возвращается в дом и с его лица капает талый снег.

– С краю.

Потому что так привычнее. И потому что Иллуги всегда, когда приходилось ночевать не в одиночестве, ложится ближе к открытому пространству и входу, стремясь защитить остальных. Вряд ли, конечно, Флинс нуждается в защите – на нём огромная рана затянулась за какие-то дня три, и он сейчас входит в пятёрку сильнейших ратников, если вообще не стоит на неофициальном первом месте, – но всё же Иллуги так будет спокойнее.

На кровать он ложится к Флинсу спиной, тихо благодаря за дополнительное личное одеяло. И только потом вспоминает, что надо бы поинтересоваться состоянием.

– Легче стало?

– Да, здесь прохладнее, – голос Флинса звучит устало, но ровно. – Прошу прощения за неудобства. Из-за повышенной температуры мне тяжело в жару. Как раз почувствовал, что становится плохо, и собирался выйти.

– А тут я ворвался. Понимаю.

– Момент, несомненно, был крайне волнительным, из-за чего я как-то забылся, – надо бы не находить в этих словах подтекста, потому что Флинс явно имеет в виду раскрытый секрет про зажившую рану. Но на секундочку Иллуги приятно подумать, что это он сам по себе такой волнующий. – Мне правда жаль.

– А за ложь про рану не жаль?

– Я не лгал.

– Ну да. Умалчивал, недоговаривал, но лжи, как таковой, её не было, – Иллуги намеренно слегка понижает голос, чтобы Флинса передразнить.

И это грубо.

– Иллуги, – позади чувствуется шевеление, спину опаляет слабым жаром, а плечо – куда более ощутимым. Флинс на него положил ладонь. – Я понимаю, что тебе не нравится моя скрытность. Но я привык прятать все свои отличия от людей, так легче.

Самое неприятное, что он прав. Они всё ещё не настолько долго общаются, чтобы раскрывать друг другу все секреты, пускай и стали заметно ближе в последние дни – странно за это благодарить рану Флинса, но всё же если бы не она, то дальше дело шло бы гораздо туже. Иллуги всё ещё не имеет права требовать все ответы, не должен совать так сильно свой нос в дела Флинса, но.

– Я уже и так понял, что твой организм от моего отличается, – Иллуги немного поворачивается, чтобы в полумраке от одной оставленной догорающей свечи заглянуть Флинсу в глаза. Снова близко. Но такая близость уже не сильно смущает после недавних событий. – Мог прямо сказать, что всё быстро заживает. Тогда я бы не носился тут с ненужной заботой, как придурок.

– Тут ты прав, – Флинс слабо улыбается уголком губ. – Прости. Но придурком я тебя даже не думал считать.

– В любом случае, это наверняка выглядело ужасно глупо.

– Не сказал бы. Скорее считаю, что твоя забота была очень приятной, – улыбка становится чуть шире, а взгляд Флинса теплеет. – Обо мне так ещё никто не заботился, Иллуги. Спасибо.

Иллуги уже думает проворчать что-нибудь смущённо-протестующее, но не успевает. Потому что рука Флинса с его плеча перемещается вверх, к голове, и мягко треплет по волосам.

Частью себя Иллуги очень хочет, чтобы Флинс наклонился ниже и всё-таки его поцеловал – так, как он фантазировал об этом в бане. Чтобы сначала невинно, а потом горячо. Ну или как там правильно целуются? Иллуги пока ещё не довелось узнать.

Зато благодаря одной проклятой книжке в теории он стал более подкован.

– Добрых снов, молодой господин, – рука Флинса пропадает, напоследок смазывая на щеке Иллуги случайное касание в тёплую полосу. – Постарайтесь поскорее заснуть, вы явно вымотаны.

– «Ага, напомни-ка, из-за кого?» – хочет саркастично брякнуть Иллуги, но не находит внутри ни злости, ни обиды, ни чего-либо вообще негативного.

Ему спокойно. Веки слипаются, разум тяжелеет, тело расслабляется. Поэтому Иллуги переворачивается обратно на левый бок и практически сразу проваливается в сон.

Того, как Флинс задумчиво на него смотрит несколько долгих минут, он уже не видит.