Кормушка для птиц, 6

Сугробы за стеной, кажется, раз в десять выше, чем вблизи поста. Иллуги пытается бежать через них, но на деле бегом это назвать сложно – он загребает снег руками и с трудом переставляет ноги, каждый раз глубоко проваливаясь на каждом шагу. Снег везде: вокруг, падает с неба, налип на волосы и лицо, морозит кожу ладоней ледяными иголками и набивается в не по размеру большие ратнические сапоги, делая их тяжёлыми, словно сделанными из свинца. 

Нет, Иллуги вряд ли бежит.

Иллуги скорее ползёт. Медленно пропахивает снег руками и ногами, пытается двигаться изо всех сил, но разве их много в таком маленьком теле?

– Иллуги! – где-то впереди слышится знакомый голос. Мелькает в сумеречной мгле фонарный отблеск, и Иллуги не выдерживает – плачет испуганным мальчиком, который всерьёз приготовился к смерти. Он ведь ещё маленький, совсем ребёнок. – Иллуги, я с тебя шкуру спущу, только попадись мне! 

Угроза не пугает. Никита часто ругается и грозится выпороть, но потом всё равно прощает Иллуги и сломанное копьё, и стащенный с кухни кусок пирога, и крышу бани, куда тот забрался однажды любопытным птенцом. Возможно, Иллуги правда стоило выпороть для профилактики и тогда он бы не побежал в одиночку за стену ловить мертвяков. 

Потому что, ну… поймал. Только вот теперь они ловят его – будто это игра в салочки с самой смертью. Мертвецы несутся следом и вот-вот догонят, бряцают голыми костями, издают адские звуки и так отвратно пахнут, что слёзы на глаза наворачиваются. Впрочем, Иллуги и так уже слезами залил всё лицо, но упрямо ползёт через снег – бежит там, где может бежать, падает, проваливается, паникует от заминки, ползёт на четвереньках, а потом снова бежит. Бежит навстречу фонарю, бежит к свету, потому что свет спасителен, он сбережёт, защитит.

– Ну же, ну же, шустрее, малец, давай! – Никита его подгоняет и сам несётся навстречу, доставая меч из ножен. – Беги, Иллуги! 

Иллуги бежит. Иллуги сбегает. Иллуги добегает наконец до своего спасителя, прячется за его надёжной фигурой, цепляется продрогшими пальцами за ремни на пальто. Хочется бежать дальше, к посту, хочется спастись, но…

– Давай, Иллуша, беги дальше! – но Никита берёт его за шкирку и отшвыривает к стене, крича вдогонку: – Быстрее! 

После броска Иллуги пропахивает сугроб лицом, но покорно вскакивает на ноги и бежит дальше. Вот уже виднеется тёмная полоска их небольшой каменной стены, вот огни поста, надо добежать всего лишь немного. Ещё совсем чуть-чуть, и он будет со своими, в безопасности.

Но…

Позади раздаётся крик. Иллуги оборачивается и с ужасом видит, что Никита за ним не бежал следом, а десятка два поганых мертвяков скрыли собой яркий свет его фонаря. Слышится полный боли рёв, чавканье, клацанье, хрипы…

Как же так?.. Иллуги же далеко отбежал, почему всё происходит прямо за его спиной? Почему он видит, как Никиту разрывают на куски? Почему на снегу так много крови? 

Это Иллуги виноват, да? Он по глупости побежал за стену, Никита отправился за ним и спас, но какой ценой? Он ведь умер, да? Больше не кричит. Его теперь вообще нет – только кровь на снегу, много-много крови, которую даже в сумраке ни с чем не спутать. 

Мертвяки куда-то пропали. Остался только Иллуги и кровь кругом. Никиты тоже больше нет. Лишь останки его тела лежат под тяжёлым пальто, а большая меховая шапка откатилась куда-то в сторону…

Вместе с головой.

Горло сдавливает от удушающего чувства острейшей вины. Иллуги валится на колени, смотрит на мёртвого Никиту и очень сильно хочет заплакать, но не может. Не ему слёзы лить – он убийца, несчастный глупец, он в этом всём виноват.

Но что-то подцепляет его сознание ввысь, к серому небу. Тянет через слои облаков всё выше и выше, а потом, по ощущениям, резко отпускает, из-за чего кажется, словно душу насильно впихнули обратно в тело.

Именно с таким ощущением Иллуги вырывается из цепких лап очередного удушливого кошмара, открывая глаза и быстро дыша через нос. Кругом всё ещё темно, но в свете догорающей на столе свечи угадывается очертание дома Флинса. Знакомое. Безопасное.

А ещё почему-то было очень холодно, но теперь так тепло, что тело практически сразу расслабляется, пока остатки кошмара вылетают из головы – Иллуги только успевает досадно-виновато подумать о привидевшихся картинках и встревожиться из-за того, что не уснёт теперь, как его веки сразу наливаются слабостью и смыкаются. 

О том, что засыпал он сидя, а теперь почему-то лежит, Иллуги подумать уже не успевает.

Новый сон оказывается куда более приятным. Лето, тепло, Нашгород почему-то красивый и чистый, а люди вокруг очень приветливые – здороваются с Иллуги, предлагают ему горячий чай и аппетитные кушанья, зовут присоединиться к празднику. Сегодня праздник? Кажется, да. А какой? Иллуги, к своему стыду, знает мало праздников, потому что ратники отмечают скупой минимум: начало нового года, пару знаменательных дат для их службы и день летнего солнцестояния – самый долгий и светлый день в году.

А сегодня что?

– Ночь лунной молитвы, юный господин, – рядом вдруг оказывается Флинс. Вырастает словно из-под земли, становясь рядом и кладя Иллуги на плечо тёплую ладонь. – Присоединимся к празднику?

Почему бы и нет?

Дальнейшее смазывается в размытое видение. Вот они с Флинсом ходят между праздничных лавок, покупают сладости, играют в игры, болтают со знакомыми. Кажется, Иллуги получает за победу в конкурсе большую игрушку – пушистую белку, которая прямо в его руках уменьшается, отращивает крылышки и вспархивает с ладони маленьким соловьём. Флинс над этим тихонечко посмеивается, обнимает Иллуги за плечи, склоняется ниже, приближая лицо…

И снова приходится вернуться в реальность.

Первым делом Иллуги ощущает жаркое тепло рядом со своим правым боком, под шеей и на груди. Ощущение обжигающе приятное – почему-то мелькает мысль, что его кто-то заботливо обложил очень тёплыми котятами. В остальном, к сожалению, довольно прохладно: левая нога выбилась из-под одеяла и окоченела в холоде, голое плечо покрывается мурашками, а ещё замёрзли уши. Похоже, огонь в печи за ночь потух, а подкинуть дров никто не додумался. Иллуги слишком крепко уснул, а Флинс…

Медленно в голове всплывают вспышечные воспоминания о том, что было вчера вечером. Пятна крови на простынях, полный боли рёв, запах бинтов, железа и огненной воды. Иллуги мелко вздыхает, ощущая пробежавшие по хребту мурашки, потому что весь вчерашний кошмар он точно не скоро забудет. Даже тот, который ему ночью снился, сейчас едва вспоминается, но вот вся эта кровавая врачевательная возня… бр-р. Тело невольно ёжится в кровати от неприятной картины.

От мелкого движения тепло под боком вдруг оживает, двигается, издаёт тихий сопящий вздох, и Иллуги только сейчас догадывается озадачиться вопросом о том, как он вообще оказался на кровати. Причём рядом с Флинсом. Этот самый Флинс мирно лежит рядом на здоровом боку, глаза умиротворённо прикрыты, жуткая бледность сменилась более здоровым цветом кожи. На одной его руке Иллуги лежит головой – шея от такого положения немного затекла, – а вторая же расположена ладонью на его груди. 

Вновь примерно там, где за грудной клеткой бьётся сердце Иллуги. На этот раз умиротворённо и спокойно.

Надо бы очень сильно смутиться и исправить положение, но так не хочется, честно говоря. Флинс очень тёплый, от его тела исходит слабый жар, а сверху на них двоих ещё и одеяло накинуто, поэтому Иллуги из этого согревающего убежища вылезать совершенно не хочется. Но надо растопить печь. Температура в доме ещё не совсем упала, однако если так дальше продолжится, то может стать довольно холодно. Настолько, что уже не просто «неприятная прохлада», а промозглость, заставляющая знобливо стучать зубами. К тому же, если Флинс такой горячий, то ему, наверное, стоит от воспаления и лихорадки сделать отвар. Жар – это не признак здорового состояния. Нужно заняться делом.

Точно нужно.

Однако Иллуги всё равно лежит некоторое время без движения. Разглядывает лицо Флинса, отмечая то, какие у него, оказывается, красивые ресницы – наверняка это глупая мысль. Свободная рубашка через вырез открывает вид на треугольник крепкой груди, которая размеренно вздымается в такт спокойному дыханию. А ещё руки Флинса без перчаток выглядят завораживающе красиво – аккуратные запястья, переплетения синевы вен на бледной мраморной коже, тонкие длинные пальцы с выраженными костяшками. Ладонь Флинса расслабленно покоится у Иллуги на груди, оставляет жаром ещё один ожог через ткань водолазки, а он просто на неё смотрит. Приподнимает осторожно свою руку, подносит пальцы к пальцам Флинса. Сравнивает зачем-то. У Иллуги ладонь чуть поменьше – он в целом по габаритам Флинсу уступает, – но крепче и… будто бы мужественнее. Не такая изящная, пальцы заметно короче, много мелких шрамов. Интересно, как их руки будут выглядеть вместе, когда сплетены пальцами? Иллуги вялый, сонный, всё ещё сильно сбитый с толку вчерашними событиями, поэтому трезво оценить и остановить свой порыв он не может.

Подносит ладонь к руке Флинса ещё ближе, касается горячей кожи и осторожно сплетает их пальцы. Выглядит красиво. Ощущается очень приятно.

И кажется отчего-то, что всё это очень правильно.

– Судя по холоду твоей кожи, – хрипловато бормочет Флинс рядом, заставляя мелко дрогнуть от неожиданности, – ты замёрз.

Он не раскрывает глаз. Всё ещё выглядит спокойным и расслабленным, словно до сих пор спит, и Иллуги задаётся вопросом, а не послышались ли ему слова. Но спустя несколько секунд волнительной тишины Флинс всё же размыкает веки, вяло пытаясь проморгаться, а потом хмуро сводит брови к переносице. Больно? Неприятно? Что-то не так?

– Рука затекла, – сообщает Флинс, когда Иллуги парочку обеспокоенных вопросов задаёт вслух. Под шеей тут же чувствуется шевеление, и приходится приподнять голову, чтобы Флинс убрал руку. Но вторую отстранять он не спешит.

Иллуги размыкать касание тоже не хочется.

– Как себя чувствуешь? Лихорадит, наверное? Ты очень горячий.

– Нет, вряд ли. Это моё обычное состояние, – весьма… неожиданное открытие. – Температура тела выше, чем у других людей. Поэтому мне обычно комфортно в морозы без десятков слоёв тёплой одежды.

Иллуги тихо выдыхает удивлённое «вот как», радуясь новому знанию. Но не так, как раньше радовался, а всё ещё вяло и сонно. Словно разум тоже слишком пригрелся и расслабился, а потому сильные эмоции ленится испытывать. Иллуги только думает о том, что теперь понимает, почему раньше даже на холоде через одежду ощущал тепло тела Флинса – до этого момента где-то на периферии сознания удивлялся такой странности, но особо не размышлял над причинами.

– Но тёплая шапка тебе не помешает. Чтобы уши не мёрзли, – надо будет ему как-нибудь преподнести такой подарок. Признавался же, что голова подмерзает. – Так как себя чувствуешь? Сильно бок болит?

– Уже лучше, чем вчера, но боль есть, – Флинс всё же аккуратно отстраняет правую руку, чтобы задрать рубашку и осмотреть бок. В пальцах остаётся только холод, а отпечаток горячей ладони на груди начинает медленно остывать неприятным ощущением. Какой-то частью себя очень хочется прильнуть ближе, потому что Флинс тёплый как печка, а Иллуги действительно замёрз. – Боюсь, вынужден просить о помощи с перевязкой. Своими силами пока не смогу справиться.

– Можешь даже не просить, я всё сделаю, – Иллуги старается не пялиться на торс Флинса, но проваливается в этих попытках. Пускай большая часть скрыта бинтами, но зато прослеживаются очертания талии, мышц, а бледная полоска наверняка горячей кожи над верхней кромкой перевязки... – Пойду растоплю печь.

Лучше заняться делами, а то когда Флинс не при смерти его почему-то жутко хочется пощупать. Проверить, насколько тёплой будет кожа на животе. Ещё раз подержаться за руки. Провести кончиками пальцев от щёк к вискам и очертить краешки острых ушей, чтобы проверить, насколько они твёрдые.

Иллуги совершенно не понимает, откуда это всё взялось, но смущают подобные желания до невозможности. Поэтому он выходит на улицу, чтобы якобы набрать воды, и черпает пригоршню снега, которую без раздумий прикладывает к горящему лицу. Холодно, колюче, неприятно, но зато заметно остужает пыл, возникший от всех странных мыслей. Кажется, Иллуги теперь знает, как погибнет. 

Его раньше не мертвяки загрызут, а Флинс своим существованием засмущает до смерти.

Правда всё это странно-смущающее вылетает из головы, стоит только начать снимать бинты с талии Флинса. На каждом движении мышцы его пресса вздрагивают и напрягаются, тело, опирающееся о поставленные назад руки, болезненно подрагивает, и Иллуги так невыносимо жаль, что Флинс пострадал и теперь мучается от боли. Почему их мир так жесток? Почему столько людей страдает, гибнет, получает жуткие раны на всю жизнь? Надо стараться больше, становиться лучше, а потом отправиться на север и оберегать живых. В моменте Иллуги корит себя за плохие навыки, из-за которых его не было рядом с ратниками, отправившимися в поход. Ведь лучше бы он их закрыл собой, лучше бы он пострадал. 

Терять живых уже невыносимо, правда.

– Выглядит получше, чем вчера, – отстранённо подмечает Иллуги, продолжая заниматься мысленным самобичеванием. В какой-то момент вообще едва не доходит до мысли, что рана у Флинса на боку – это его личная, Иллуги, вина. Однако то, что заживление пошло полным – и явно нечеловеческим – ходом, не может не радовать. – Я не самый лучший доктор, поэтому советую всё же сходить к опытному врачевателю, как будет возможность.

– В этом нет нужды, – в голосе Флинса слышится мягкая слабая улыбка, когда он устойчивее садится в постели и опирается о плечо Иллуги рукой, как это было вчера. Разве что тогда в суете и тревоге не удалось заметить жар ладони на голом плече, а теперь... – Как видишь, мой организм сам неплохо справляется. Через месяц даже шрама не будет.

– Но я настоятельно прошу в ближайшие дни не напрягаться, – Иллуги ворчит. Иллуги смущён. – Постельный режим. Восстанавливай силы.

– Слушаюсь, доктор.

Иллуги снова ворчит. Что-то неразборчивое, беззлобное, но смущённое, из-за чего Флинс кратко усмехается ему куда-то в макушку – либо настолько ослабший, что всё сильнее заваливается вперёд, либо после всего произошедшего решил плюнуть на личные границы. Второе было бы, возможно, даже неплохо. Иллуги сам свои чувства и мысли не понимает, но осознаёт, что Флинс ему кажется привлекательным и к нему как-то странно тянет – точно уважаемый Кирилл Чудомирович на его беспокойное сердце надел поводок и с нажимом тянет за него, вынуждая приближаться медленно, но верно. А ещё Флинс жутко тёплый, и, ну правда, хочется о него банально погреться, словно о костёр в зимней ночи.

Мелькает мысль, что ощущения, которые Иллуги испытывает, побуждали тех самых его сослуживцев прятаться по укромным углам и влюбляться. Но уверенности в этом нет. Совершенно никакой.

Пока что просто хочется быть ближе во всех смыслах, и с этим фактом остаётся лишь смириться. Остальное же... остальное Иллуги поймёт как-нибудь позже. Надеется на это, во всяком случае.

Когда он заканчивает с перевязкой, то вставать не спешит. Сидит, позволяет Флинсу и дальше опираться на себя – он тоже почему-то не торопится ложиться обратно. Весь тёплый, расслабленный, умиротворённый. Перед процедурой ещё пузырёк обезболивающего выпил, а оно неплохо туманит рассудок побочным эффектом – Иллуги знает не понаслышке. Вот и выходит, что они так сидят ещё примерно с минуту: Флинс туго соображает после лекарств или просто сам не хочет отстраняться, а Иллуги...

Ну он ведь уже признал, что его тянет ближе, так? Значит можно посидеть немного.

И заодно задаться запоздалым вопросом.

– Флинс? – зовёт Иллуги тихо, опасаясь, что Флинс там уже уснул сидя. Но в ответ раздаётся ленивое «м?». – Я же вчера на стуле уснул. Как так получилось... если это я сквозь сон к тебе нагло в кровать залез, то прости, пожалуйста. Не специально, правда.

– Не кори себя, ты тут не при чём, – будто очнувшись, Флинс всё же отстраняется, и Иллуги категорически не понимает, как себя не корить. Если бы молчал, то можно было бы ещё так посидеть, а теперь всё – момент упущен. – Я проснулся ночью, заметил, что тебя трясёт от холода и кошмаров. Пытался разбудить, но не смог. Поэтому решил согреть единственным доступным в моём состоянии способом.

– И ты меня с такой раной на кровать перетаскивал?

– Почему же перетаскивал? Аккуратно притянул за руку, бережно уложил, осторожно подвинул к себе – вот это уже более подходящие выражения, – в ответ на это Иллуги только недоумённо хмурится. К чему это всё было сейчас? – Что-то не так? Я лишь хочу сказать, что слово «перетащил» не совсем применимо. Мои действия были исключительно осторожными, чтобы называть их «перетаскиванием». Ты ведь не мешок с картошкой, Иллуги. Я сел на кровати, взял тебя за руку, потом за плечи, уложил рядом. После – взял за бёдра…

…если Флинс решил довести Иллуги до сердечного приступа своими смущающими выкрутасами, то у него получается, пусть продолжает в том же духе. Мало того, что ночью перетащил… то есть, переместил к себе в кровать, так ещё и в красках расписывает то, как исключительно нежно и заботливо при этом действовал. От смущения у Иллуги пропадает дар речи, поэтому попросить заткнуться он не может. На глазах копится влага, щёки нагреваются до невозможности, а где-то глубоко внутри себя Иллуги протяжно орёт, держась за волосы.

Флинс его точно в могилу сведёт.

– …а утром проснулся от того, что ты мою руку трогал, – невозмутимо заканчивает Флинс, и Иллуги косится на него, проверяя, насовсем закрыл рот или же ещё что-то выдаст. Без сомнения, Флинс его состояние прекрасно видит. Возможно, специально вгоняет в краску – сам, видимо, никакого стыда не ощущает, чудовище бездушное. – Не смущайся так. Это ведь лучше, чем спать в холоде и утром проснуться с болью в теле от неудобной позы, я прав?

– Прав, – сипло выдавливает Иллуги, мечтая пойти утопиться в сугробе. Как же ему стыдно, как же всё это теперь смущает в пришедшей на смену сонному состоянию трезвости. – Спасибо.

– Всегда пожалуйста, молодой господин. Помочь столь замечательному юноше, который меня, к тому же, спас, было несказанной чест…

– Боги, Флинс, замолчи! – смущение уже правда становится невыносимым. Как-то не до вежливости. – Прекрати меня вгонять в краску.

– Румянец тебе весьма идёт, между прочим.

Да он точно издевается.

Иллуги издаёт какой-то невнятный булькающий звук, а потом решает сбежать делать оставшиеся хозяйственные дела. В основном он просто от этого монстра похвалы и комплиментов хочет сбежать подальше, но делами всё равно нужно заняться. Помочь Флинсу по максимуму, а потом вернуться на пост, потому что, судя по времени, через часа три Иллуги должен будет выйти в патруль, а он тут прохлаждается. Никите, конечно, известно о том, куда он сбежал вчера, но всё равно. Остаться с Флинсом не получится, вопросы пойдут.

Однако теперь Иллуги может вернуться сюда хоть вечером под прекрасным поводом помощи пострадавшему. Если дорогу наконец запомнит, разумеется.

За бытовыми делами незаметно пролетает час. Иллуги носится по домику Флинса, готовит ему отвар из лекарственных трав, варит суп, прибирается, а ещё хочет отстирать вчерашнюю простыню, но вдвоём они решают, что проще выкинуть. Словом, Иллуги временно превращается в заботливую жену-хозяйку, чей муж пострадал в бою – очередная глупая мысль, от которой в смущении алеют кончики ушей.

– Иллуги, ты и так много сделал. Мне, право, уже неловко, – когда Иллуги моет в тазу посуду и спрашивает, что ещё нужно сделать, то получает вежливый отказ. – Мне ведь даже отблагодарить тебя нечем.

– Хватит и простого «спасибо», – беззаботно отмахивается он. – Тебя… ну, это. До уборной проводить?

– Я теперь буду думать, что ты мне мстишь за недавнее смущение, – похоже, Флинс от этого предложения действительно смущается. Всё-таки он умеет это делать, надо же. – Я не совсем беспомощный, всё в порядке. Не стоит так напрягаться.

– Меня ничего не напрягает, я рад позаботиться. Хоть верну долг за спасение моей жизни тогда, в нашу первую встречу, – Иллуги подходит ближе к кровати и усаживается на излюбленный стул. Флинс всё это время в полулежачем положении сидел на подушках и читал в свете свечи какую-то книгу. – Что читаешь?

– Ничего интересного, я тебя уверяю, – ах, ну да, он ведь всё ещё скрытный. Ненавязчиво рукой толкает лежащую рядом книгу под подушку, не давая разглядеть обложку. Но вряд ли там что-то в стиле мемуаров куртизанки. – И я никогда не считал, что ты мне должен за тот случай.

– Ну да, ты, наверное, рад был бы меня больше не встречать вообще, – Иллуги грустно хмыкает, вынуждая Флинса недоумённо нахмуриться. – Я про твою скрытность. Тебе бы не хотелось, чтобы я столько узнал, как мне кажется.

– Не стану скрывать, что действительно рассчитывал в наше знакомство ограничиться лишь одноразовой помощью. Было приятно пообщаться с кем-то живым, помочь ему, спасти от холода и мрака. Но продолжения общения я правда не ждал, – да, всё так, как Иллуги и думал. И от этого как-то грустно, если честно. Навязывается тут, лезет с любопытством, путается под ногами. – Однако это не значит, что мне неприятно твоё общество или что я хочу оборвать общение. Стал бы я тогда предлагать согласовывать встречи? Впустил бы тебя к себе в дом? Думаю, твоё появление в моей скучной жизни привнесло в неё больше красок. Не хотелось бы их потерять.

Снова смущает. Но теперь не до желания зарыться в толстые сугробы, а как-то приятно смущает, очень тепло. Иллуги не замечает, что расплывается в улыбке, потому что этот странный чудаковатый Флинс, занимающий собой все мысли уже на протяжении месяца, говорит, что ему хочется общаться дальше. Видеться, сближаться. У Иллуги из близких только Никита, потому что другие ратники его всегда считали либо мелким птенцом, когда прибывали на службу, либо – напыщенным щеглом, когда он сам на неё заступил. На их посту вечная текучка, люди приходят и уходят. Так что сближаться сильно не получалось, а теперь вот вроде можно и…

Очень хочется, по правде говоря.

– Меня с самого утра мучает один вопрос, но не хочу показаться навязчивым, – говорит вдруг Флинс, заставляя Иллуги вопросительно мигнуть глазами. – Прости моё неуместное любопытство, но всё же рискну поинтересоваться. Не расскажешь, что тебе такое снилось?

– А… – в памяти снова всплывают отголоски ночного кошмара. Наверное, он Иллуги не пугает лишь потому, что часто снится. Иначе до сих пор бы вызывал дрожь по телу от всех этих кровавых тревожных картин. – Неожиданный вопрос.

– Ты звал господина Никиту во сне. Насколько мне известно, он жив и здоров, поэтому странно, что рядовой ратник на первых годах службы зовёт во сне старшину по имени, – Флинс дёргает уголком губ в мелкой улыбке. – Или он настолько страшен для подчинённых?

– Нет, просто… – шутка Флинса, к сожалению, не удалась. Потому что от воспоминаний Иллуги становится как-то тошно. – Я вырос на этом посту, старик мне как отец. Лет в десять решил пойти за стену, чтобы всех мертвяков перебить, – Флинс после этих слов склоняет голову к плечу недоумённым жестом. – Глупый был, да, знаю. Всыпали потом по первое число. Кое-как от десяти мертвецов убежал, Никита спас меня тогда, отправил к посту. Но сам пострадал.

Да, никто тогда не погиб, к счастью. Но Иллуги никогда не забудет, как сидел под дверью лазарета и вслушивался в суету – Никите один мертвяк ногу прогрыз до сухожилий, едва калекой не оставил. До сих пор невероятно стыдно за свою глупость, вина грызёт нутро от воспоминаний, а в кошмарах всё искажается совсем болезненно.

– А снилось, что он там погиб из-за меня… – выдыхает Иллуги шёпотом, глядя куда-то вниз, на свои колени. – И ведь правда мог. Вот надо же было таким идиотом быть, как я только вообще додумался…

– Иллуги, – пальцы Флинса подцепляют его подбородок, заставляя поднять пристыженный взгляд. – Насколько я понимаю, господин Никита тебя простил и не винит за это. Детям свойственно совершать ошибки, не стоит так корить себя. Исход оказался благополучным, никто не погиб.

– Да, но…

– Думаю, раз ты спустя почти десяток лет мучаешься кошмарами, вызванными чувством вины, то уже давно расплатился за содеянное. Жизненный урок пройден, пострадавший тебя простил, поэтому стоит принять тот случай, – всё это Флинс произносит довольно меланхолично, будто загрустивший философ. Может, тоже вспомнил что-то своё. А может и нет.

– Не то чтобы я прямо «мучаюсь» этими кошмарами, – зато Иллуги мучается другими. – Просто вчерашнее напомнило, как Никите тогда ногу зашивали, вот и вспомнилось, видимо…

– В таком случае, приношу извинения…

– Нет-нет! Ты тут точно не виноват, не надо, – а то Иллуги смутится уже неприятно. – Но больше так не травмируйся, я тебя умоляю. Я так встревожился, что сам едва дух не испустил.

С ответом Флинс не находится. Мелко кивает, произнося тихое «спасибо», что очень напоминает другое, вчерашнее. То «спасибо», после которого на лбу Иллуги клеймом отпечатался благодарный поцелуй. Интересно, Флинс о нём помнит вообще или в бреду ткнулся наобум? Спрашивать будет как-то странно.

К тому же, Флинс разговором заметно вымотан – тяжело опускается на подушки, вяло прикрывая глаза. Вот как его тут оставить одного? Надо сейчас быстро сбегать в патруль, а потом вернуться – дров наколоть для печи, сделать ужин, помочь с перевязками. А ещё…

– Двигайся по прямой на юго-запад, – говорит Флинс, когда Иллуги находит своё пальто и собирается на выход. – Выйдешь к кормушке, – он молчит немного и спрашивает вдруг. – Кстати, а откуда там вообще взялась птичья кормушка?

– Я соловьёв летом кормлю, – получается более ворчливо и сбито, чем Иллуги рассчитывал. – Поют красиво.

– Не удивлён тому, что это ты. Молодой господин такой заботливый, выше всяких похвал.

– Молодой господин к вечеру вернётся, готовься.

– О нет, уже правда ничего больше не нужно, – только Иллуги готовится начать возражать, как Флинс продолжает совершенно серьёзно. – Так поздно точно не стоит, Иллуги. Ты потом обратно будешь возвращаться один в ночи, не стоит так рисковать. Ну, если ты, конечно, не собираешься провести со мной ещё ночь в одной постели.

Вообще-то довольно заманчивое предложение. Жаль согласиться на него не выйдет – Иллуги тут, вроде как, порядочный юноша и всё подобное. Да и сегодня его ничего не смутило из-за пережитого стресса и спонтанности ситуации, а вот намеренно ложиться к Флинсу под бок…

Это уже точно будет чем-то странным. Чем-то навроде мемуаров ратника-куртизанки, а Иллуги предпочитает оставаться просто ратником.

– На полати залезу, – брякает он уже у выхода, сразу слыша вдогонку почти умоляющее «лучше возвращайся завтра». – Ладно, так и быть! Не скучай тут и лекарства пей!

Если Флинс в ответ что-то и говорит, то Иллуги уже не слышит – выскальзывает на улицу и бегом спешит в указанном направлении. До патруля всего ничего осталось, надо поспешить. А уже после него… ладно, Флинс действительно должен до завтра спокойно потерпеть в одиночестве. Встать и подкинуть остатки поленьев в печь сможет, перевязка до завтра не потребуется, еда у него есть. Лишь бы только хуже не стало, но Иллуги своими глазами видел, что рана выглядела утром так, словно ей уже где-то неделя – воспаления не было, края потихоньку начали сходиться. Вроде поразительная регенерация, а вроде и нечему тут удивляться. Ясно ведь уже, что Флинс не человек.

Всё ещё хочется узнать больше, всё ещё любопытно, но, пожалуй, после таких жутких событий Иллуги не так одержим мыслью узнать все секреты. Либо опасается напороться на что-то страшное, либо нехило огрет по затылку вчерашним тревожным вечером и до сих пор плавает в лёгкой апатии. Ну ничего. 

Скоро станет легче.