Кормушка для птиц, 53.1

Кирилл просыпается от того, что лежащий в его объятиях Иллуги ворочается и садится на кровати. Поначалу кажется, что ему просто нужно отойти по нужде или попить воды, но в полусне чувствуется, как недвижима фигура человека рядом. Наблюдает. Смотрит прямо на Кирилла. В конце концов это заставляет его открыть глаза и окончательно проснуться.

Иллуги сидит на краю кровати, глядя прямо на Кирилла, и его глаза поблёскивают едва заметным янтарным сиянием, который в темноте кажется обманом зрения. По спине от этого взгляда пробегается холодок. Чуждый, незнакомый, потусторонний. Будто не Иллуги смотрит, а кто-то другой.

Кажется, такое уже было. После их первого полноценного соития, когда впервые прозвучали слова о Кладбище Ночи. Правда тогда странное явление длилось едва ли несколько секунд, а сейчас Иллуги уже пару минут сидит неподвижно и просто смотрит.

А когда ловит в выражении лица Кирилла осознание, встаёт с кровати и обнажённым идёт к выходу из комнаты.

— Пойдём.

Нет, так дела не делаются. Несложно догадаться, что таинственный потусторонний помощник — бог он или ещё кто, не важно — хочет провести Кирилла в нужное место. Но едва ли это стоит того, чтобы Иллуги полностью голым и босым вышел на улицу.

— Нет, — Кирилл вскакивает с кровати и стремительно идёт к двери, перекрывая её своим телом. — Нет, сначала он оденется.

Иллуги молча смотрит, останавливаясь на месте. Не двигается и будто даже не дышит. Создаётся неприятное ощущение, словно его убили и воскресили бездушное тело.

— Пойдём, — повторяет нечто голосом Иллуги.

— Сначала одежда, потом пойдём.

Снова никакого ответа и нечитаемый пристальный взгляд. Кирилл решает счесть отсутствие сопротивления за согласие и отбегает к дорожной сумке Иллуги, доставая его запасную одежду. Пытается протянуть, сунуть в руки, но не получает никакой реакции. Приходится самому.

Засунуть руки в рукава рубашки. Приподнять ноги, чтобы натянуть на них шорты. Засунуть стопы в ботинки. Завязать всё, застегнуть — Иллуги на все действия не даёт никакого отклика, создавая впечатление покорной куклы. Согни ручки-ножки, повяжи бант на шее, усади на полку, и готов красавец. Кириллу определённо было бы очень приятно возиться с недвижимым и утомлённым после секса Иллуги, помогая ему пижаму надеть или обтереться, но сейчас ситуация к комфорту и вожделению вообще не располагает. Пальцы рук подрагивают на последней пуговице рубашки, потому что приходится стоять лицом к лицу и чувствовать на себе препарирующий холодный взгляд того, кто временно завладел телом Иллуги. Знал бы Кирилл детали обряда экзорцизма — провёл бы.

— Пойдём, — кукла-Иллуги сдвигается с места и медленно шагает к выходу из комнаты.

Собственную одежду Кирилл натягивает уже на ходу.

За стойкой в холле гостиницы дремлет владелец. От тихих шагов куклы он не просыпается, а Кирилл ступает бесшумно для людского слуха. Тихо открывается дверь, Иллуги выходит в туманное сумрачное утро и встаёт посреди двора. Медленно оглядывается. Сворачивает в сторону деревни, с которой Кирилл вчера начал поиски, но идёт не прямо к ней, а в сторону густого леса рядом. Ничего другого не остаётся, кроме как пойти следом.

Нод-Край ещё не вырвался из оков ночи. Солнце спит за горизонтом, только готовясь проснуться, и сейчас момент перехода — предрассветные сумерки, затянутые плотным туманом. Кирилл следует за Иллуги по полю высокой травы, понимая, что если отстанет на несколько шагов, то потеряет его из виду. Тонкая, практически мальчишеская фигурка кажется призрачной. Иллуги будто сошедший со страниц книги сказочный принц, ведущий путника к выходу из зловещего леса, в котором был заточён проклятием злой ведьмы. Рубашка с рюшами и оборками, шорты до середины бедра, тёмные волосы. Если бы не чёткое осознание реальности, то Кирилл решил бы, что видит сказочный сон.

Вслед за Иллуги он минует границу леса. Темнеющие стволы деревьев всплывают по бокам от них будто из ниоткуда и через несколько шагов вновь скрываются в тумане — таком густом и белом, что при взгляде вниз кое-как можно различить землю под ногами. Кирилл не знает, как они потом этот лес покинут. Не знает, куда конкретно его ведут. Знает только то, что ни в коем случае нельзя терять Иллуги из виду. В сказках ведь как: собьёшься с пути и смерть немедленно настигнет. Пускай Иллуги в этой истории заводит всё глубже в чащу, а не помогает найти дорогу домой, но Кирилл всё равно старается держаться за ним на расстоянии шага. Спотыкается о торчащий корень. Получает взявшейся из ниоткуда веткой по лицу. Полуальв, который до этого в лесной чаще был самым ловким и сильным, в тумане кажется сам себе дезориентированным ребёнком. Кириллу тревожно, хочется закинуть Иллуги на плечо и убежать отсюда как можно дальше, но внутри нарастает странное чувство близости к тому, что он давно должен был найти. Самовнушение или долгожданные ответы? Пока неизвестно.

Захватившая Иллуги сущность не сильно заботится о сохранности его тела. Острые шипы на ветках кустарника рвут ткань рубашки и оставляют кровоточащие царапины на голых ногах. Кирилл старается предвидеть возможные угрозы и убирать их, но туман мешает, а лес здесь едва проходимый и очень недружелюбный. В последнюю секунду удаётся отбросить готовую к нападению змею от ног Иллуги. Не сразу получается заметить ползущего по его спине огромного паука. А через несколько минут пути Кирилл чувствует неприятное жжение на коже ног, опускает взгляд…

— Стой!

Поздно. Кирилл приближается к Иллуги вплотную, наклоняется и с тихой щемящей жалостью видит, что кожа его ног покраснела и покрылась болезненными волдырями. Заросли ядовитого растения, которые сразу было не разглядеть из-за тумана. Сущность внутри Иллуги никак не реагирует на неудобства, но на его ногах уже живого места нет и потом ему придётся очень-очень несладко. Знал бы Кирилл, что они пойдут в такую чащу, придумал бы что-то получше коротких шорт.

Несопротивляющуюся куклу-Иллуги он берёт на руки, стискивая зубы от разрывающих противоречивых желаний: сбежать отсюда куда подальше и идти вперёд, к разгадкам.

— Куда идти?

— Вперёд.

Даже через ткань штанов ноги Кирилла жжёт побегами ядовитого растения. Иллуги смирно сидит на его руках, не двигается и не говорит — только смотрит в упор, будто пытаясь заглянуть за изнанку души. Было бы славно поговорить о чём-то. О происходящем, обо всей этой ереси с умертвиями, о том, что делать дальше. Но Кирилл справедливо полагает, что если бы всё было так просто, в лес бы их двоих не потащили. Однако…

— Наряды некоторых героев мне всегда казались нелогично открытыми, — говорит некто голосом Иллуги спустя минуту-другую пути.

— Что? Каких героев?

Ответа Кирилл не получает. Сущность замолкает, игнорирует ещё пару попыток завязать разговор и просто смотрит. Этот взгляд потихоньку начинает вымораживать, но до того, как Кирилл приближается к точке кипения и взрывается тирадой на тему «либо ты отвечаешь на вопросы, либо я больше ни шагу не сделаю», глаза Иллуги вдруг закатываются и он обмякает безвольным телом. Пугает этим до застрявшего в горле вскрика.

— Иллуги? Иллуги, очнись, — Кирилл осторожно опускает его на более-менее безопасную траву и легко хлопает по щекам. — Иллуги, соловей мой, проснись!

Иллуги не реагирует. Он дышит, живой, но его губы посинели от холода, тело слабо дрожит, и никакие попытки привести его в чувство не приносят успеха. Кирилл начинает паниковать, думает броситься назад сквозь туман, но веки Иллуги наконец слабо трепещут и из его горла рвётся болезненный стон.

А потом он вдруг скрючивается на земле, заходится судорожным кашлем, цепляется дрожащими пальцами за траву и…

— Святые боги…

Кирилл едва успевает помочь Иллуги приподняться, когда его тело сводит спазмом и содержимое желудка выходит наружу. Его колотит крупной дрожью. Кашель между приступами рвоты мешает дышать. Кирилл от беспокойства сходит с ума, потому что Иллуги требуется хорошая медицинская помощь, а они застряли в густом туманном лесу.

— Тише, сейчас станет легче… — беспомощные и бессмысленные заверения, едва ли помогающие, но молча сидеть рядом Кирилл не может.

Иллуги давится пустым спазмом и снова кашляет. А потом, стуча зубами и дрожа всем телом, кое-как поднимается на ноги.

— Ещё никогда после… ещё никогда не было так погано, — сознаётся он осипшим хриплым голосом. Оглядывается по сторонам, смотрит на Кирилла, моргает пару раз. А потом приподнимает одну ногу, разглядывая её. — Что… почему так чешется? Что случилось? Мы где?

— Ты встал посреди ночи… вернее, не ты, а кто-то другой, как было в утро перед моим отъездом на север. Сказал «пойдём» и привёл меня сюда.

— А одеться получше нельзя было?

— Он вообще едва голым не вышел. Я нашёл только то, что у тебя в сумке было, — Иллуги после этих слов издаёт досадливый вздох. — Прости.

Он качает головой, словно говоря не извиняться, а потом снова смотрит на свои ноги. Тянется к ним, но одёргивает себя. Расчёсывать нельзя, надо терпеть. И, похоже, терпеть долго, потому что их двоих оставили в лесу с неизвестными целями. Вокруг ничего не видно, вернуться назад будет проблематично, а где-то рядом, по идее, должно быть треклятое кладбище, которое требует изучения.

Иллуги бы сказал «ну охренеть теперь», если бы его не мучил холод и зуд в ногах. Поэтому Кирилл говорит это вместо него, получая вознаграждение в виде удивлённого взгляда.

— Пройдём немного вперёд. Возможно, мы не дошли.

Дрожащего Иллуги приходится придерживать за локоть, потому что его ноги то и дело норовят подогнуться. Кирилл холод легче переносит, чем люди, но даже его промозглая сырость раннего утра пробирает до мурашек. Некоторое расстояние они проходят в тишине, а затем Иллуги выпрямляется и отстраняется, показывая, что может идти сам.

— Опять тараканьи бега снились, — тихо говорит он, обнимая себя руками в попытке согреться. — Этих снов не было с дня твоего отравления, а тут вдруг снова. Несколько серых жучков погибло. Зелёная гусеница выбыла из гонки.

— Ты понимаешь смысл этих снов?

— Не очень. Но мне сказали, что это последний круг.

— Тебе сказали?

— Девушка. Сказала, что гибель жуков ничего не значит, потому что круг последний…

Бормотание Иллуги затихает, и он растерянно касается пальцами своих губ, погружаясь в раздумья. Кирилл решает его не беспокоить и шагает вперёд сквозь туман, тщательно вглядываясь в окружение. Видимость стала получше. С момента их выхода из гостиницы успело взойти солнце, а туман понемногу начинает рассеиваться. Становится видно, куда ставить ноги, чтобы не споткнуться; стволы деревьев чернеют в тумане всё более чёткими силуэтами. А потом слабыми очертаниями перед взглядом проступает холм. И на нём…

— Иллуги, посмотри.

Они останавливаются, разглядывая мрачные силуэты древних надгробий. Какие-то сломаны, какие-то сохранились. По правую руку виднеется разрушенная постройка — круглая, как башня. Кажется, это то, что осталось от старинного маяка.