Кормушка для птиц, 51.1

За три следующих дня не происходит ровным счётом ничего. Иллуги начинает думать, что Дотторе действительно не существует, мертвяки побеждены, а он сам свихнулся на почве стресса и несёт всякую чушь. Во всяком случае, впечатление у окружающих складывается именно такое, как и планировалось.

Ещё бы оно не складывалось.

— Ты ведь тоже на него работаешь, да? Появился тут из ниоткуда, что-то вынюхиваешь… слишком подозрительно.

Бобик таращит на Иллуги жалостливые глаза, мокро облизывается и хрюкающе вздыхает, не понимая, в чём его подозревают. Иллуги и сам не понимает, должен ли его театр одного актёра быть настолько идиотским. Но, наверное, должен. Куда подозрительнее будет, если он вместе со всеми расслабится, махнёт рукой и будет считать, что всё кончено.

Три дня назад Иллуги несказанно повезло. Оказаться в Нашгороде в нужное время и в нужном месте, застать врага в момент подготовки к удару, выведать ценные сведения — величайшая удача, за которую, судя по всему, надо благодарить мемуары. Если бы Иллуги не пошёл их возвращать, повинуясь спонтанному «сейчас или никогда», то Анлейва бы не застал. Не смог бы оперативно созвать на помощь нашгородских ратников, не смог бы узнать о происходящем на вражеской стороне, не смог бы… ну, ладно, староверки и сами неплохо справились — особенно с козырем в виде Лаумы, — однако потери могли бы быть более масштабными. До Айно почти добрались, да и сама Лаума была на грани. Поэтому ночная резня могла кончиться не в пользу живых.

Айно Иллуги следующим днём отвёз в Пирамиду, когда понял, что за девочкой никто не придёт и надо переправить её в надёжное место самому. Пришлось подождать, пока она затискает Бобика до полусмерти, воспылав чисто детским восторгом от большой пушистой собаки, а потом — краткая дорога без приключений, передача ценного гения Никите с рук на руки, внезапная встреча с Владимиром, который приехал дать отчёт главнокомандующему. Раз обстоятельства так сложились, отчёт они с Иллуги давали вдвоём.

А там…

— Как это, пропала? — от удивления он аж подпрыгнул на стуле. — В смысле, превратилась в оленя и пропала?

— Ну вот так, — Владимир угрюмо поправил руку в косыночной повязке, поморщился от боли и выдержал недолгую паузу. — Сначала рога на голове. Потом из леса зверьё понеслось на врагов. А потом она просто… — здоровой рукой он собирает пальцы в щепоть и резко их распускает в стороны, — пуф.

— Пуф? — уточнил Никита.

— Пуф, — подтвердил Владимир.

Иллуги не мог себе представить, чтобы женщина просто взяла и сделала загадочный «пуф», после чего оленем ускакала в лес. В голове не укладывалось. То есть, рога он видел своими глазами, но чтобы полностью обратиться в животное…

— Парни, вы, может, надышались вчера чего-то? — Никита тоже подобное не мог представить. — Какие рога, какие олени?

— Мои люди могут подтвердить, всё своими глазами видели, — раздражённо отозвался Владимир, снова поправляя руку. Никак не мог найти положение, в котором боль стала бы меньше беспокоить. — Кроме шести погибших, само собой. Но оставшимся девяти вы поверите?

— Да я просто представить не могу, чтобы женщина в оленя…

— У нас мертвецы оживают, из ниоткуда берётся лазурное пламя, остатки силы лунной богини раскиданы по Нод-Краю, — резонно подметил Иллуги. — А в старом Тейвате и не такое случалось.

— Вот именно.

— Но я всё равно не понимаю, что произошло, как и почему. Во всём остальном была хоть какая-то логика, а это…

— А это, как я понимаю, нам сможет объяснить только госпожа Лаума, если соизволит выбежать из леса и перестать щипать травку, — Никита задумчиво погладил тёмную бороду, откинувшись на спинку стула. — Ну и чертовщина творится...

Да не то слово. Правда чертовщина в Нод-Крае творится уже лет пятьсот, поэтому после первого шока Иллуги флегматично пришёл к мысли, что правда — у них тут мертвяки, лазурное пламя, полуальв, видящие, так что превратившаяся в оленя женщина не так уж удивительна. Однако Лаума всё же пропала где-то в лесу. Иллуги снарядил отряд для поисков следующим днём, лично его возглавил, но следов таинственного оленя — или оленихи с рогами — найти не удалось. Возможно, с Лаумой что-то случилось после того, как она призвала лесную живность на подмогу. Из-за этого она прощалась так, будто собиралась идти на смерть? Знала, что исход будет подобным? Очень много вопросов, но ответов ничтожно мало — как и всегда.

Иллуги не горюет только потому, что знает: Лаума не погибла. Просто немного обратилась в оленя и ускакала в лесную чащу, с кем не бывает. В любом случае, есть надежда отыскать её и сделать... сделать что-то, если что-то вообще можно будет сделать. Но этим придётся заниматься позже — август становится всё ближе, время на подготовку к битве утекает песком сквозь пальцы. Видящая, способная заставить животных атаковать, стала бы хорошим подспорьем, но Иллуги кажется, что в этот раз не стоит рассчитывать на чудеса. Только на себя, на других ратников, на Кирилла.

Ну и на свою идиотскую игру в свистящую кукушку.

— Не заставляй меня приносить зажим для яиц, — Бобик после этих слов тревожно сглатывает и перебирает передними лапами. — Я знаю, что ты не так прост. Клянусь, если ты в сговоре с этим ублюдком…

— Месье командир, — сбоку раздаётся тактичное покашливание. — Уверен, бедный пёс точно не участвует в тайном заговоре.

— С чего такая уверенность?

— Он вчера сорвался с цепи, убежал в конюшню и собирался сожрать лошадиные… — Лини вместо нужного слова решает издать тактичное «кхм». Иллуги тут же отшатывается от Бобика и встаёт на ноги. — Там не хватит мозгов для шпионажа.

— Ну, мало ли, для прикрытия…

Зато теперь ясно, почему Ошкари так к этой безмозглой псине привязался. Братья по разуму.

Иллуги оставляет беднягу Бобика в покое и вместе с Лини отходит к воротам, где их дожидается пара лошадей. Официально они уезжают отвезти в мастерскую ремни для снаряжения на починку — дешевле, чем покупать новые, — но неофициально Иллуги хочет аккуратно проведать Кирилла. По кратким запискам Зуки, написанным настолько мелким кривым почерком, что читать их приходится с увеличительным стеклом, ничего особо не понять. «Жив, здоров, прячется» — коротко и по делу. Иллуги не знает, спокойно ли Кирилл переносит вынужденное заточение или готов на стены лезть от скуки. Беспокойство за его душевное состояние нехило подгрызало все эти дни, потому что те жуткие события… они ведь по ним обоим ударили. Иллуги от отчаяния и тоски чуть не загнулся, до сих пор вспоминает про гибель Сиф с ощущением ржавого ножа в сердце, а Кирилл потерял ещё и дом. Потерял последнее напоминание о матери, память своих предков в альвийских дневниках, лазурное пламя, с которым был неразлучен всю свою жизнь. Если бы это не было так рискованно, Иллуги бы оставил Кирилла подле себя. Да, поначалу он боялся сокращать дистанцию, боялся видеть его, но ведь в итоге понял, что лучше вместе.

Если вспоминать все последние месяцы, то становится ясно, что им двоим всегда стоит быть вместе. Когда порознь, случаются жуткие вещи, а вот когда рядом всё будто бы спокойнее. Либо Иллуги просто рядом с Кириллом спокойнее, поэтому сам себе это внушил, но итог один.

На расстоянии становится тревожно. Вдруг опять что-то стряслось, а он ни сном, ни духом?

— Иллуги, ты только возвращайся не как в прошлый раз, ладно? — просит Бьорн с дозорного поста над воротами. — Я до сих пор ночами плохо сплю.

— Неженка, — фыркает Иллуги себе под нос, а потом медленно поднимает жуткий взгляд, создавая вид, что в его разум проникает таинственный шёпот из самой преисподней. — Радуйся тому, что ещё можешь спать... скоро всему придёт конец, Дотторе придёт за нами... на его пути останется только пустая мёртвая земля, всему конец, совсем всему...

Бьорн вздыхает, а парень рядом с ним встревоженно косится на бормочущего Иллуги и мнётся на месте. Да, командир сошёл с ума — записывай, приятель, потом донесёшь своему господину.

— Я проконтролирую, — обещает Лини, натягивая поводья своей лошади. — Мы туда и обратно, доставлю командира в целостности и сохранности.

— Да не надо меня контролировать, — Иллуги снова становится самим собой, фыркая на этот раз заметнее. — Смотрите там, чтобы Эгиль не наелдырился.

— Не нае... что?

— Вперёд, Жан! Нам надо успеть до заката! Дотторе и мертвяки не спят!

— Слушаюсь, месье командир!

Иллуги краем глаза замечает, как Лини жестами говорит Бьорну нечто вроде «совсем свихнулся, не трогайте болезного», и за участие в цирке ему, конечно, большое спасибо. А через минуту дороги и в достаточном отдалении от поста приходит мысль выразить эту благодарность вербально.

Ведь зачем хоронить в себе хорошую эмоцию, верно?

— Я… — только вот начало получается неловким, слова еле прорезаются сквозь тишину. — Я должен поблагодарить тебя и Жака. За помощь тогда, в день «гибели» Кирилла. И сейчас, — Лини внимательно слушает всю эту скомканную речь, не дразнясь и не паясничая. Иллуги от этого только сложнее. — В общем, спасибо.

Ответа так сразу он не получает. Лини молчит, задумываясь о чём-то, и от этой заминки хочется поймать вылетевшие слова, чтобы затолкать их обратно себе в глотку. Иллуги успевает принять решение больше никогда не быть с людьми милым, но сделать Кирилла исключением из правила и, возможно, Никиту, если будет себя хорошо вести. В общем, за время тихой паузы ему становится так неловко, что возникает желание изобразить внезапный сердечный приступ или что-то в таком роде.

Но паршивец Лини просто слишком долго думал над словами.

— Всегда пожалуйста. Я остался с целью помощи живым, как уже говорилось, — и если он эту формальность так долго давил, то Иллуги в личном деле «Жана» поставит неуд напротив пункта коммуникативных навыков. — И я должен признаться, что в моих силах оказать ещё одну… маленькую услугу. Для тебя и почившего господина Флинса, земля ему пухом.

Обсуждение Флинса в качестве покойника вызывает у Иллуги сосущее ощущение болезненной тоски, хотя он знает, что Кирилл жив-здоров и смирно сидит в своей нашгородской комнатке. И Лини это знает, но они оба, кажется, подозревают лес в наличии любопытных ушей.

Пусть лучше даже белки с ежами думают, будто ратник Флинс трагически сгорел вместе со своим домом.

— Какого рода услугу? И что ты хочешь взамен?

— О, я всего лишь могу шепнуть фатуи новость о гибели полуальва. Сущая мелочь, не так ли? — Лини широко улыбается, показывая на секунду клыки. Разумеется, такая улыбка Иллуги напрягает только сильнее. — Что-то вроде «член фатуи собственной персоной присутствовал на похоронах в ходе операции под прикрытием и стал свидетелем сожжения тела». Ну и описать его внешность для протокола.

— И с какой вероятностью дело после этого закроют?

— С очень высокой, — улыбка Лини становится ещё шире. — Дело висит пять лет без движения, все будут только рады его закрыть. Светлая память о господине Флинсе станет совсем чиста.

— Такая малая плата за это… — задумчиво тянет Иллуги.

Достаточно просто согласиться на то, чтобы Лини дал ложные сведения, которые никто не сможет проверить, и Кирилл будет свободен от розыска. Он, конечно, до этого пять лет хорошо скрывался, но всё-таки вынесенный ему приговор является серьёзной угрозой. Неизвестно, ударит или нет, но если ударит, то последствия будут жуткими.

Хотелось бы для своего «долго и счастливо» снизить эту угрозу до минимума.

— А что ты хочешь взамен? — приходится повторить вопрос, потому что Иллуги должен быть осторожным. Хватило уже глупостей, пора быть рассудительным человеком, который не верит просто так сомнительным личностям.

— Не уверен, что у тебя сейчас есть возможность дать то, что мне нужно. Услуга взамен на услугу в будущем? Обещаю, что обмен будет равноценным.

— То есть, в будущем я сделаю для тебя что-то соразмерное твоей помощи?

— По степени затраченных усилий — да. Но выгоды у меня может быть куда меньше, поэтому вы со светлой памятью господина Флинса в выигрыше.

— Будто уже знаешь, что попросишь.

— Предполагаю, — у этого несносного человека нет полуальвов в роду? Увиливает от ответа прямо как Кирилл. — Но предпочту пока не раскрывать сути. Мало ли, что поменяется к тому времени.

Иллуги осуждающе качает головой, не испытывая от такой смутной сделки ничего приятного. Вернее, избавить Кирилла от статуса разыскиваемого преступника — это очень приятно, но вдруг хитрый Лини потребует потом что-то, что будет во вред? Его мотивы до сих пор покрыты туманом, несмотря на заявления про помощь живым.

Скользнув вбок взглядом, Иллуги наблюдает дивную картину того, как Лини с невинной непосредственностью разглядывает летящую над ними птицу, будто только что не предлагал сомнительных сделок. Вот какая услуга ему может понадобиться? Может, подтвердить ему и сестре статусы героев, сражающихся со злом? Близнецы ведь «немного» сбежали от своих. Иллуги надо будет их избавить от проблем, связанных с этим?

Наверное, что-то такое.

— Ладно, — после некоторых раздумий Иллуги соглашается. — Но имей в виду, что я не стану делать что-то во вред себе или светлой памяти господина Флинса.

— Не беспокойся. Равноценный обмен, ничего из ряда вон, — Лини приходится наклониться вбок, чтобы протянуть Иллуги правую ладонь для рукопожатия. Ещё чуть-чуть, и свалится с лошади. Может, нарочно подальше от него отъехать?

Ладно, не стоит издеваться над союзниками.

Руку Лини Иллуги пожимает с ощущением, будто заключил сделку с дьяволом. Можно хотя бы одно решение не выйдет потом ему боком? Пожалуйста? Пусть всё просто будет хорошо — последствия этого решения, плана против Дотторе и в целом… просто всё.

Должна же после чёрной полосы когда-то начаться белая, так ведь?

***

Несколькими часами ранее Кирилл Чудомирович Флинс окончательно уверился в том, что прекрасно теперь понимает Иллуги. Сидеть взаперти без возможности занять себя каким-то делом — это совершенно невыносимая пытка. Тёмная комната, кровать, стол, раковина и шкаф — час за часом одно и то же. Нельзя выходить лишний раз, нельзя шуметь и нельзя занять себя чем-то не то что полезным, а просто… чем-то.

Поэтому три долгих дня Кирилл сидел в пустоте один на один со своими мыслями. Не самыми радостными, очевидно.

Когда под утро первой ночи за Зукой закрылась дверь комнаты и с Кириллом осталась лишь гулкая пустота, его взяла оторопь от оглушающего одиночества. Тишина ударила по ушам самым громким на свете шумом — дезориентирующим, сбивающим с толку. Кирилл не сразу смог сдвинуться с места, стоял истуканом посреди комнаты несколько долгих минут и думал, что снова оказался в одиночной камере. Выйти нельзя. Близкие навещают редко. Заняться совершенно нечем, а кругом одна только тишина. У себя дома Кирилл слышал пение птиц, шелест ветра и шум леса. За все годы отшельничества он ни разу не ощущал себя одиноким, потому что вокруг кипела жизнь и в любой момент от скуки можно было отправиться в бордель к Нефер или на южный пост под прикрытием. Когда приходилось отсиживаться в Пирамиде, Кирилл мог выйти из комнаты и переброситься словом-другим с ратниками. Даже в первые дни после отравления не ощущалось одиночества — слышны были звуки голосов, суетливой рутины поста и с умеренной частотой прибегали светловолосые близнецы, не отказываясь поболтать с Кириллом немного. Да и он проспал большую часть этих двух дней, поэтому был не против навязанного спокойствия. Но теперь, запертый в пустоте и глухой тишине…

Сначала Кирилл думал, что справится. Он взрослый мужчина, потерпеть надо чуть больше недели, его будут навещать. Не так уж и страшно, да? Просто коротать время за размышлениями, сном… за размышлениями и сном. Сочинять что-то в уме, потому что бумаги и письменных принадлежностей нет. Рисовать на стенах каким-нибудь угольком, если получится найти. Ну или кровью. Заплетать себе косички, построить крепость для пауков из посуды, смотреть за тем, как испаряется вода. Так много увлекательных развлечений.

Разумеется, этой бодрости надолго не хватило. К полудню Кирилла одолела апатия, сморил краткий дневной сон, а открыв глаза, он уже не смог вернуть себе бодрый настрой. Сначала накатила тоска от безделья. Потом — вина за то, что не может вместе с Иллуги готовиться к бою, а посажен в своеобразную тюремную камеру, чтобы не мешался. Следом пришли угрызения совести за свою неосмотрительность в том инциденте с отравлением — не подумал, глупо доверился, был самонадеян. Из-за этой оплошности Кирилл остался без дома и без оружия, заперт в статусе «мёртвого», заперт в тесной пустой комнате, заперт в своём измотанном, закольцованном в стрессе разуме. И, что самое страшное, из-за этой оплошности погиб человек. С концами погиб, совсем, на самом деле. Не вернётся к жизни, прах её развеян по лесу, в виде духа она не явится. Ставшая значимой, заслужившая доверие… не близкая, но подруга.

Кириллу стало совестно за все упрёки в сторону Сиф и её манер. Он ограничивал её свободу, ревновал, держался холодно и отстранённо, а она ради его спасения жизнь отдала. Полностью накатило осознанием цикличности истории — опять из-за Кирилла его подруга ушла из жизни. Просто потому, что была рядом с ним.

Все эти чувства и мысли начали грызть его с костями. Кирилл сидел, смотрел в стену и гонял по кругу вину, тоску и тревогу, не имея возможности отвлечься на что-то иное. Вплоть до следующего визита Зуки он просидел в одном положении, потом немного взбодрился, чуть ли не на коленях умолял раздобыть чистую бумагу, письменные принадлежности и пару карт Нод-Края, побеседовал с гостем об истоках человеческого желания быть оттраханым до звона в ушах, а потом… снова одиночество.

Ситуация усугублялась тем, что с момента отравления Кирилла стали посещать странные сны. Древний дворец в заснеженной стране, дивное пение русалок, звероподобные люди, хороводы снеговиков — будто сказочный мир, полный неведомых существ. Вероятно, Кирилл наслушался рассказов архивариуса об альвах, а его подсознание дало знаниям стать визуальными. С другой стороны, помимо этих снов являлись и другие — демоны Дикой Охоты, ратники с фонарями, одинокое кладбище, на фоне которого возвышалась пугающая металлическая конструкция размером с целый город. Кирилл тоже был ратником, блуждал по незнакомому Нод-Краю, помогал бороться с демонами… был одним из тех, кто убил Дотторе. У Лаумы в его снах были рога на голове. Один юноша — тоже с рогами и чешуйчатым хвостом — стеснительно рассказывал о таящейся внутри него тьме. Другой, светловолосый, безупречно идеальный и напоминающий очень давнего друга Кирилла, вместе с девушкой-куклой сыпал сложными терминами во время обсуждения стратегии. Огромный, похожий на доброго медведя рыцарь из Мондштадта. Юноша в забавной шляпе. Госпожа Нефер с юной помощницей. Малютка Айно и девушка-робот. Никита, Соссий… Иллуги.

Иллуги тоже бывал в этих снах. Сидел с Кириллом на маяке возле кладбища, слушал его истории, пытался накормить. Являлся раненным после битвы, смеющимся от скачущих за ним по пятам кубических механизмов, горюющим из-за падших в бою соратников. Иллуги был в этих снах таким разным, но неизменно родным. Он ложился в руки Кирилла так, будто был создан для них. Он с жадностью принимал все ласковые касания, напористо целовал, упрекал за оставленные на его теле следы. А потом…

А потом Кирилл нашёл его тело. В скалах возле зловещей горы, заполненной монстрами. У Иллуги была дыра от клинка в грудной клетке, остекленевшие глаза смотрели в пасмурное мрачное небо, а остывшее тело изломилось в неестественную позу. Такой крепкий, но такой хрупкий. Такой сильный, но такой уязвимый.

Ранним утром второго дня заточения Кирилл проснулся, задыхаясь от кошмара. Боль потери резала сердце, на глаза навернулись слёзы, тишина и одиночество давили со всех сторон. Пришлось плюнуть на безопасность и выбежать в уборную без морока, потому что Кирилла тошнота выворачивала наизнанку.

Откуда взялись такие странные сны, он не знал. Кладбище могло быть навеяно желанием отыскать другое таинственное кладбище, борьба с Дотторе тоже взялась не из ниоткуда, а Иллуги и его смерть… это страх даже не подсознательный — вполне себе осознаваемый. Всё можно объяснить, разве что реалистичность видений несколько сбивала с толку. Как и взявшееся из ниоткуда ощущение странной тяги — зуда безосновательного желания выйти из комнаты и двинуться в направлении центра Нод-Края. Кирилл старался его игнорировать, потому что понимал: для победы над врагом факт его спасения из пожара должен оставаться тайной. Нельзя выходить из комнаты, нельзя совершать ошибку.

Второй день он провёл так же, как первый. Варился в негативных чувствах, спал, смотрел в стену. Вечером встретил Зуку, испытал облегчение от принесённой бумаги с перьями и чернилами, поддержал беседу об истоках желаний некоторых людей видеть объекты страсти в бордельных торшерах — чего только не случается на такой занимательной работе — и, казалось бы, должно было стать легче. Нашлось, чем занять себя. Писательство, рисование, поделки из бумаги — выбирай на свой вкус.

Но слова в голове не складывались во что-то сносное, потому что мысли вились только вокруг тревожных кошмаров, гибели Сиф и собственного одиночества. Кирилл пытался рисовать — да, пером и чернилами, — но на бумаге всякий раз начинал угадываться то силуэт убитого Иллуги, то светловолосый юноша из снов. В итоге не прошло и пары часов, как любое желание заниматься творчеством исчезло, вновь сменившись гулкой апатией.

Третий день Кирилл провёл в бессмысленном блуждании по комнате. Слонялся туда-сюда, считал шаги и думал-думал-думал. По кругу об одном и том же, часами. Неудивительно, что в какой-то момент он начал ощущать, что сходит с ума.

— У тебя нет мыслей насчёт всего этого? — спросил Кирилл у сидящего рядом с картой маленького паучка, прибежавшего скрасить его одиночество. — Какие-то догадки или идеи?

Увы, у паучка не нашлось ответа лучше, чем убежать под стол. Досадно получилось. Кирилл в тот момент только решил, что спасён от одиночества, а получилось… вот как.

К новому визиту Зуки он всерьёз взялся за строительство крепости для пауков.

— У вас всё хорошо? — и с порога получил закономерный вопрос.

Кирилл осмотрел выстроенную на большой тарелке крепость с частоколом из вилок. Моргнул разок, задумчиво вздохнул и честно ответил — конечно, как же ещё, если не честно:

— Не уверен.

— Осознание проблемы — первый шаг к исцелению. Вот у нас девчонка была, её отец годами трахал, а потом продал в шлюхи, чтобы долги закрыть. Говорила, что всё в порядке, а потом в один день заходим: она в петле висит. Вот такое вот «всё в порядке», Кирилл Чудомирович. А ещё одного парня бандиты к себе в лес утащили, держали в рабстве лет десять — нашли потом в озере утопившимся. Ну или утопленным. О, а ещё был случай…

Словоохотливый Зука уселся на кровать, и Кириллу он на секунду показался галлюцинацией. Весь чистенький, в дорогой одежде, с ухоженными руками и макияжем на лице. Говорящий. Живой. Не паук.

Пришлось встряхнуть головой, чтобы вспомнить, что снаружи комнаты мир жил своей жизнью. Кирилл так потерялся в стенах комнаты и своей черепной коробки, что внезапный — не внезапный, Зука приходил каждый вечер в одно и то же время — гость заставил его запутаться в реальности. А ведь так ещё примерно неделю сидеть. Что с Кириллом под конец этого срока станет, интересно? Свыкнется и спокойно дотянет до конца? Совсем крышей поедет? Вот у них с Иллуги красивая пара двух сумасшедших будет. Один говорит с пауками, а другой ест воображаемую еду — где-то между делом будут пускать слюну, мычать и стукаться лбами о стены. Красота.

С Зукой становилось чуть легче, даже если тот просто болтал про кошмарную изнанку бордельной жизни. Кирилл готовил ужин из принесённых продуктов, кормил гостя, обсуждал с ним истоки желаний некоторых безумцев идти за стену, чтобы с умертвиями… наверное, конкретно это обсуждать точно не хотелось. Тем более за едой.

В ночь после третьего дня Кирилл не мог сомкнуть глаз. Сон никак не шёл — едва удавалось погрузиться в поверхностную дрёму, как в грудной клетке возникало острое желание проснуться и куда-то пойти. Один раз он уже начал видеть сон о том, как вместе с Иллуги сидел на брёвнышке возле праздничного костра вместе с другими ратниками, но тот вдруг уставился перед собой остекленевшими глазами, а потом медленно повернул к Кириллу голову и чётко произнёс не своим голосом:

— Если не можешь догадаться, то иди и смотри.

...поэтому за несколько часов до того, как Иллуги покинул южный пост с намерением проведать своего скучающего возлюбленного, Кирилл Чудомирович Флинс окончательно осознал, что пытка ожиданием и этим неясным желанием совершенно невыносима. Он встал с кровати, собрал спутанные волосы в пучок, сделал несколько беспокойных кругов по комнате и подрагивающими пальцами разложил на столе карту Нод-Края.

Скорее всего, Иллуги будет очень зол. Но едва ли его гнев пугал сильнее, чем непрекращающиеся мучения от бездействия.