Кормушка для птиц, 42.2

***

– То есть, Соссия убил Йохан? Потому что должен был подчиниться приказу и убить хоть кого-то?

– Получается, что так.

Командиры опять начинают роптать, переговариваясь между собой. Флинс хотел бы не вслушиваться, но до чуткого слуха всё равно долетают выражения вроде «ну и маразм», «как он до такого додумался?» и «ещё бы сказку про путешествие на луну сочинил». Не верят. Очевидно, не верят.

Кирилл вздыхает, снова непроизвольно дёргая руками.

Правая опять разболелась.

– У меня была сломана рабочая рука, я бы не смог нанести такой удар, – и теперь ясно, зачем Йохан это сделал. Правда ему стоило взять для своего великолепного плана собственное оружие, а не заимствовать копьё Кирилла. – После использования пламени не было сил даже на ногах…

– С чего бы нам нечисти верить? – оправдания перебиваются резким вопросом справа.

Флинс в сторону говорящего не поворачивает головы. Прикрывает на секунду глаза, испытывая невыносимое желание прямо сейчас отключиться на несколько дней, но потом со стоическим холодным терпением выслушивает полетевшие обвинения: монстр, убийца, лжец. Как же всё это надоело, как же хочется просто сходить в душ, залечить руку, поесть и поспать. Обычно Кирилл не так подвержен базовым людским потребностям, но последние дни были сущим кошмаром, вымотали до предела. Рука болит. Вонь и грязь, пропитавшие одежду и тело, вызывают острое желание помыться.

Рискнул всем ради ратников и человечества. Совершил подвиг.

И вот благодарность.

Все голоса вдруг резко затихают. Кирилл не сразу осознаёт происходящее, но потом слышит шаги слева. Решается повернуться.

Иллуги встал со своего места и целенаправленно пошёл к подсудимому, не обращая внимания на взгляды всех других.

– Пацан, какое ты имеешь право мешать судебному… – начинает какой-то старик, сидящий рядом с Никитой.

– Пасть закрой.

Весь зал шокировано замолкает, словно по щелчку пальцев. Даже Флинс оторопело хлопает разок глазами, совершенно не ожидав подобной резкости. И, судя по выражению лица, звенящей стали в голосе и решительной походке, Иллуги не просто зол.

Он в крайней степени бешенства.

– Твою руку осматривали? Лечили? – но запястье Флинса он обхватывает с бережной аккуратностью, осматривая отёк и опасаясь навредить ещё сильнее. – Вижу, что нет… прямо так, выходит, повезли…

– Засунули в ящик для мертвецов и выпустили только возле Пирамиды, – добавляет Флинс, понимая, что Иллуги от этого совсем озвереет.

Но его праведный гнев сейчас необходим.

– То есть… – после секунды молчания Иллуги встаёт в полный рост и смотрит на командиров. – Господин Флинс в одиночку справился с тысячной армией мертвецов, и этому была примерно сотня свидетелей. После чего его, обессиленного, бессознательного и раненого, просто швырнули в ящик для мертвяков и повезли судить? – командиры молчат. Только Никита, как мельком подмечает Флинс, тихонько усмехается в свои усы. А потом Иллуги взрывается так, что всех оглушает. – Вы совсем охренели?! Во всех протоколах говорится, что подозреваемому надо оказать медицинскую помощь, во всех регионах это прописано в законах! А вы? Так даже со скотом не обращаются, даже самая последняя блядь в Нашгороде получает больше уважения! Тот, кто рискнул своей жизнью, своей безопасностью, своим секретом ради вас всех, чертей, не заслужил даже нормального расследования и человеческого отношения?!

Резкий иллугин голос разносится по залу раскатами грома, и Кирилл… наверное, не ожидал такой яростной защиты. За него никогда не вступались – монстр же, что с них взять. А Иллуги в грубой форме приводит разумные доводы, которыми сам Флинс бы не смог оперировать.

– Я сегодня человеку помогал кость в открытом переломе на бедре вправить, и он орал как резанный, – а он тут тоже не скучал. – Вы что, думаете, если не человек, то боли не чувствует? Несколько лет он помогал вам, служил на ваших северных постах, боролся там за всех нас. Пошёл на такой риск, чтобы битва прошла гладко. Какой ему смысл убивать Соссия? Как бы он это сделал в таком состоянии? Или вы думаете, Ванька наш не мог разумным мертвяком стать? А он стал! – Иллуги от клокочущей ярости едва не захлёбывается гневной речью. – Я, сука, в Пирамиду докладывал, рассказывал про нашего «злого духа», а вы тут, скоты, носы воротили и «ой, других дел полно»! Полгода я Флинса знаю, полгода он показывал себя исключительно благороднейшим и честнейшим, и, да, ситуация поганая, подозрительная, но он заслужил справедливого расследования и нормального отношения, как минимум! Кто его к себе на пост вызывал, когда жопа наступала? Олаф?

Иллуги наконец замолкает, тяжело дыша, и смотрит в упор на одного из командиров. Кажется, всё заседание Олаф задумчиво хмурился, но ничего не говорил.

– Ну… было дело… – растерянно отвечает он после заминки. – Помог нападение аномального громилы отразить, иначе бы весь пост полёг.

– Не помнишь, он правша или левша?

– Да разве сейчас вспомню…

– Ну вы же наверняка спарринговали, уж там бы заметил.

– Вроде бы правша…

– А я с ним в бою был, помню! – голос ещё одного доселе молчавшего командира. – Правой бился.

– Да разве он сам не мог себе руку сломать?

– Если бы он на такое был способен, то почему не сбежал после убийства, а остался там лежать без сознания?

– Мало ли, какая-нибудь нечистая магия…

– Ладно! – Иллуги рывком поворачивается к Флинсу и осматривает его с ног до головы, а потом подходит ближе и бесцеремонно, дёргано поднимает одну его ногу, показывая всем подошву. – Узор видите?! А теперь на руку его посмотрите со следом и сложите уже два плюс два!

Командиры поднимаются из-за столов, вытягиваются, чтобы лучше видеть. Кто-то особо подозрительный подходит ближе и рассматривает Флинса, будто экспонат в музее. Хочется стечь куда-то под пол, разум захлёстывает неуместным стыдом от пристального внимания, но Кирилл терпит – его собственные сапоги по заказу Нефер делали в Нашгороде, поэтому от стандартных ратнических, в которых был Йохан, они отличаются.

Боги, храни Иллуги за его смышлёность. Сам бы Флинс до такого не додумался. Точно не в том состоянии, в котором находится сейчас.

– Всё? Убедились? – Иллуги от злости почти рычит. – Можно теперь ему нормальную помощь окажут, а вы тут своими бесполезными головами сами…

– Иллуги, хватит, – Никита взмахом руки требует не переходить черту. – В защиту Кирилла Чудомировича я обязан сказать, что он все эти годы служил под моим началом и заслужил моё доверие. Посему предлагаю вот что: для вашего спокойствия мы будем держать его под наблюдением в Пирамиде, а сами отправим разведывательный отряд в сторону найденной лаборатории. А сейчас, серьёзно, дайте мужику выдохнуть, он нам всем шкуры спас и сам едва не издох…

Иллуги их дослушивать не собирается. Отпускает наконец ногу Флинса, но вместо этого помогает ему встать и с поддержкой в виде собственного плеча ведёт к выходу, игнорируя поднявшийся шум и возмущённые возгласы. Главнокомандующий дал отмашку, можно отсюда уйти, дальше пусть сами разбираются. Иллуги только возле дверей останавливается и просит ключи, чтобы снять с Флинса оковы.

Рука после этого снова напоминает о себе тупой пульсирующей болью.

– Куда сначала? Врач, душ, кухня?

– Давай именно в таком порядке… – устало бормочет Флинс, чувствуя, что снова вот-вот отключится от усталости.

Он себя так погано со времён побега из Снежной не чувствовал. Поэтому путь в местный лазарет проходит в какой-то туманной прострации – Кирилл просто переставляет ноги вслед за Иллуги, несколько раз чуть не падает, но в остальном старательно держится.

Дежурный медик ощупывает его руку, не показывая никаких эмоций. Только задумчиво хмурится и чешет кустистую седую бровь.

– Сжать можете? – Флинс сжимает. – Перелома, кажется, нет, но ушиб сильный. Надо компресс сделать… только вам бы, простите за грубость, сначала помыться.

– Это не грубость, а печальный факт, – отзывается Флинс и смотрит на Иллуги, ожидая его решения. – А где мне… чистую одежду взять? И куда меня поместят?

– В прачечной жилого крыла найду комплект, спать будешь там же, – Иллуги резко поднимается с места и идёт к выходу, чеканя шаги. – Пусть только попробуют в камеру посадить, я их всех граблями оприходую, я им…

Продолжение матерной гневной тирады раздаётся уже из коридора. Флинс растерянно молчит, стараясь не вспыхнуть щеками из-за особо грязного выражения, которое его чуткий слух улавливает с высокой точностью. Ну… наверное, это проявление иллугиной любви.

Немного льстит, если честно.

– Лёд приложим? – спрашивает дежурный врач, и Флинс кивает, радуясь поводу нарушить неловкую тишину.

В душе он оказывается только через полчаса, потому что по пути из лазарета Иллуги сворачивает на кухню – легче сразу поесть, чем мотаться туда-сюда. Флинс как-то отстранённо съедает порцию каши к завтраку, а потом его снова коридорами ведут в жилое крыло. В Пирамиде он сам редко бывал, поэтому в одиночку бы непременно заблудился в долгих лабиринтах. Хорошо, что Иллуги рядом.

Хорошо, что всё кончилось хотя бы ненадолго.

– Иллуги… – шепчет Флинс, когда его заводят в душ и помогают смыть всю скопленную грязь, потому что он сам не может поднять рук. – Иллуги, почему меня постоянно обвиняют в убийстве? Я же… я же как лучше хотел…

– Я правда не знаю, – сочувствующим голосом отзывается Иллуги, пока намыливает Флинсу волосы. – Держись за перекладину, пол скользкий.

– Я так устал…

– Знаю.

– Там всё так горело, так полыхало, а я шёл и думал, что надо отдохнуть и к тебе вернуться. Ты же ждал.

– Ждал.

– Если бы не ты, я бы не решился… боялся, что раскроюсь, а меня сразу казнят или на опыты сдадут. Но ты ведь меня не сдал.

– Не сдал, конечно. Я же тебя люблю.

– А я подумал, что раз ты хороший, то и другие могут тоже… принять. Но там Йохан вдруг объявился, напугал, грозился убить… потом в Соссия копьё полетело, а я потерял сознание…

– Кирилл, побереги силы.

– Я же должен быть сильным. Родился таким, мне будто было предназначено сражаться за людей, альвы ведь ими созданы. А люди…

Сил в теле совсем не остаётся. Колени подгибаются, плечо приваливается к холодной кафельной стене, и Флинс стекает по ней на пол, абсолютно обессиленный. Как же страшно он устал…

– Кирилл, посмотри на меня, – Иллуги садится на колени рядом с ним, и льющая сверху вода вымачивает его вместе с одеждой. Кое-как удаётся сфокусировать взгляд на знакомом лице. – Ты чудесный и замечательный, ты очень много сделал. Я как от Люберцы по пути узнал подробнее, что случилось, то от восхищения и гордости дар речи потерял. Потом, правда, злился за безрассудство, но будто сам таким не грешен, – Иллуги тепло улыбается, гладит Флинса по щекам, помогает оставаться в реальности. – Ты не тьма, ты свет. Просто всем нам известно, насколько порой бывает велика человеческая глупость – могут записать в монстры, даже если просто с чужих уст какую-нибудь ересь услышат. А твоя скрытность, увы, играет порой против тебя.

Кирилл хотел бы ответить, но сил не хватает даже напрягать голосовые связки. А Иллуги всё мокнет под душем, прядки пепельных волос липнут ему на лоб, но улыбка не гаснет. Тёплая улыбка, но грустная, сочувствующая.

– Я им всем тут устрою, если тебя ещё хоть пальцем тронут…

Слова Кирилл ловит собственными губами, к которым Иллуги крепко прижимается, вкладывая весь шквал эмоций, бушующих внутри него. И беспокойство, и любовь, и ярость на других, и облегчение от того, что они снова вместе. Странное дело, но от этого разум заметно проясняется, а тело отзывается охотнее, когда Флинс поднимает руку, чтобы обхватить Иллуги за шею и вжаться в его губы ещё крепче. Тёплые мягкие губы и невысказанное «я буду рядом, мы снова вместе, мы выстоим».

Лучшая награда за подвиг.

Правда даже после чувственного поцелуя Флинс встаёт обратно на ноги кое-как и с трудом держится до конца водных процедур. А потом минута пути до комнаты. Неизвестный стражник возле двери со словами «мне велено стеречь». Вид мягкой удобной кровати, к которой Кирилл бредёт, словно к самому райскому месту этого бренного мира. Сознание гаснет в тот же миг, как голова касается подушки.

Пусть остальные проблемы решают другие, Кирилл пока навоевался.