Кормушка для птиц, 4.1

Граница Нод-Края – это не только стена. Широкая полоса леса, а за ней последней линией обороны тянутся фонари – стоят не настолько часто, как хотелось бы, но потребляют мало энергии, а светят достаточно далеко, чтобы прорехи в световой полосе оставались не слишком широкие. Так и получается: внешняя стена с постами ратников и световыми вышками; лесополоса, где проскользнувших мертвяков отлавливают и уничтожают; и, в завершение, фонарные столбы, чтобы совсем уж редких упущенных из виду тварей тормозил свет на пути к живым и разворачивал в обратную сторону.

Иногда не помогает, и пара-тройка мертвяков добредает до самых близких к границе деревень. Но там жители сами вполне справляются – топоры с вилами в руки, дюжина крепких мужиков, и всё. Ни одной жертвы.

Иллуги всегда нравилась эта надёжная защита. Совсем зелёным юнцом он ходил порой с Никитой на техническое обслуживание относящихся к их посту фонарей – сидел на лошади, закутанный в несколько слоёв одежды, держал переносной ратнический фонарь и подсвечивал для Никиты рабочую область. Стеклянная дверца открывалась с родным тихим скрипом, внутрь заливалось топливо, наполненное энергией луны, дверца закрывалась и с щелчком фонарь включался, озаряя всё пространство вокруг, будто днём. От всего этого у Иллуги на душе что-то взметалось восторженной птицей, неясный трепет трогал нежное детское сердце, а губы растягивались в улыбке. Никита слезал с переносной лестницы, хрустел ледяным настом осеннего сырого снега и возвращался к лошади, неизменно говоря одно и то же. Простые слова, от которых почему-то становилось очень-очень хорошо:

– Теперь здесь светло. Едем дальше.

Иллуги нравилось. Нравилось, что они озаряют мрак спасительным светом. Он чувствовал себя частью чего-то очень важного, даже если просто сидел комком тёплой одежды в седле и светил фонарём туда, куда сказано.

Ему и сейчас всё это нравится. Ну или почти.

– Меня тошнит…

Сейчас яркий свет фонарей, мимо которых они с Флинсом проезжают, бьёт по глазам и вызывает мерзкое чувство в желудке. Мирно спать и покачиваться от прогулочного лошадиного шага было приятно, ещё и Флинс рядом тёплый, живой, не дающий свалиться в сугроб. Надёжный. Жаль только, что от бунта организма против ядрёного алкоголя Флинс спасти не может.

Единственное, что он может, – это вовремя остановить лошадь, когда Иллуги задерживает из-за тошноты дыхание, болезненно сжимается, а потом стонет, не в силах сказать внятное «меня сейчас вырвет». Резь света фонарей в глазах становится невыносимой, холодный свежий воздух ни капли не помогает, ещё и белизна лежащего вокруг снега доводит только сильнее. Иллуги не выдерживает.

Падает с лошади прямо в сугроб и в полуприседе ползёт в ближайшие кусты, игнорируя раздавшийся позади взволнованный оклик Флинса.

Никакой больше огненной воды. Никогда в жизни. Ни за что.

– Я больше пить никогда не буду, – мрачно заявляет Иллуги, когда через несколько минут возвращается обратно и застаёт Флинса стоящим рядом с лошадью. От выпитого до сих пор мутит и шатает, и это дико – не должен алкоголь так брать после одной-единственной стопки. – И тебе не советую.

– Люди различны по восприимчивости к алкоголю, – невозмутимый Флинс, которого, разумеется, горящая порция алкоголя ни капли не проняла, с непозволительно безмятежным видом поглаживает крепкую лошадиную шею. Иллуги начинает казаться, что Флинс правда может быть чудовищем. Нельзя быть таким трезвым после того, как выпил подобную дрянь. – Мой организм более стойкий в этом плане, ничего сверхъестественного.

– Просто признайся уже, что ты действительно дух, и я отстану, – больше ворчание, чем серьёзная просьба. Иллуги сейчас ничто вообще не волнует, кроме фляги с водой в седельной сумке. Ледяная, конечно же, но зато ощущение горящего желудка пропадает.

– Всё ещё считаю, что вы под влиянием алкоголя всё не так поняли, – лошадь внезапно фыркает и слабо бодает флинсово плечо, а тот издаёт на это скудный смешок. – Ну как я могу выглядеть кем-то совершенно другим? Разве обычный человек на такое способен?

Да, конечно, обычный человек. Иллуги хочет подобно лошади фыркнуть и недовольно боднуть Флинса, но приходится просто весьма по-человечески закатить глаза.

А потом в голову вдруг приходит совершенно другой вопрос.

– Почему опять на «вы»? – давно Иллуги не был так возмущён тем, что к нему обращаются формально. Если честно, он подобным вообще никогда не был недоволен. – Ну ведь начали нормально общаться, ну что ты как это…

– А. Ой. Я по привычке, извиняюсь.

– И не надо передо мной постоянно извиняться.

– Прошу прощения, – опять издевается. Прав был дядька на кухне. Злой жестокий дух – тот ещё гад иногда. – Ладно-ладно, не сердись, – Флинс от брошенного на него гневного взгляда примирительно вскидывает руки. Молчит с несколько секунд, а потом вдруг растягивается в мелкой ухмылке. – Я глубоко сожалею о своей ошибке.

– Да я тебя…

Иллуги на порыве искреннего возмущения черпает пригоршню снега из сугроба рядом, наспех комкает его и швыряет прямо во Флинса. Бросок оказался бы весьма удачным – целился Иллуги прямо в лицо, – но цель ловко уворачивается, уходя с линии атаки и тихо посмеиваясь. На секунду за свой импульсивный ребяческий поступок становится стыдно, потому что швыряться снежками в «уважаемых господ» вообще-то совсем не в духе Иллуги. Он порядочный юноша. Мелькает мысль ойкнуть и попросить прощения, но пока разум мечется от угрызений совести к возмущённому «наплевать, он заслужил», ситуация разрешается сама собой.

Флинс наклоняется, чтобы набрать снега в ладони, а потом с очевидным намерением тоже комкает его в руках.

– Удар фонарём я тебе милостиво простил, но это – очень гнусное нападение, Иллуги, – пока Иллуги шокировано моргает, испытывая крайнее замешательство от творящегося безобразия, Флинс замахивается. Причём так изящно, словно танцует на балу, а не собирается кинуть жалкий снежок.

Из-за замешательства Иллуги на бросок реагирует с лёгким опозданием. Успевает метнуться в сторону, но практически сразу в него летит второй снежок, попадая куда-то в плечо. Прятаться, сбегать, пасовать перед брошенным вызовом – недопустимо, поэтому Иллуги снова черпает снег, кидает в сторону Флинса, чувствуя себя глупым и пьяным.

Мелкая перестрелка довольно вялая, потому что Иллуги всё ещё чувствует себя далеко не свежим огурчиком, а Флинс кидает снежки лениво – точно кошка играется с мелкой добычей, полностью уверенная в том, что та от когтистых лап не сбежит. Но даже с этой леностью и медлительностью на душе взметается воинственный азарт. В голове у Иллуги мелькает весьма неблагородное «получай, гад, за все свои секреты», когда удаётся попасть одним мелким снежком Флинсу в бок. Правда тот сразу же сверкает опасной угрозой в светлых глазах. Стоит спиной к ближайшему фонарю, из-за чего его лицо скрыто тенью – мрачный весь, глазищами сверкает и убийственно медленно набирает новую порцию снега.

И бросает его так резко и стремительно, что сразу становится ясно – ребячество кончилось. Злой жестокий дух готов мстить за нанесённый удар.

Иллуги забывает, что его вялое тело до сих пор испытывает нехилый стресс после огненной воды, а потому при попытке быстро увернуться легко теряет равновесие. Как следствие, пускай снежком в лицо он не получает, зато валится в сугроб.

Снова.

И вставать не спешит – молча переворачивается на спину, глядя в ночное небо и восстанавливая сбитое после снежной битвы дыхание. Совсем рядом стоят фонарные столбы, озаряя ближайшее окружение золотистым чудесным светом. Падает пушистыми хлопьями снег. Недовольная остановкой лошадь снова что-то фырчит. Иллуги просто лежит, смотрит в небо и, кажется, впервые за очень долгое время не думает о смерти, находясь в лесу. Ни тревог, ни тоски, ни страха перед грядущим.

Вот почему так спокойно?

– Иллуги, – Флинс мягким хрустящим шагом подходит ближе. В звуке его голоса слышится тихая едва заметная улыбка. – Не хочу нарушать твоё любование небом, но огненная вода не сделала тебя неуязвимым перед простудой. Лучше в снегу не лежать.

– А говоришь ещё, – даже голову поворачивать не хочется, поэтому слова Иллуги выдыхает больше небу, чем Флинсу, – что я поспешные выводы сделал. Хороший же, раз так заботишься.

Скорее всего, Иллуги всё ещё пьян. Ну да. Вряд ли бы он стал швыряться снежками и падать в сугробы будучи трезвым.

– Я безмерно рад тому, что ты находишь моё общество приятным, – голос Флинса всё такой же мягкий. Словно сугроб, в котором Иллуги пристроился, только… теплее. – И оттого ещё меньше хочу, чтобы ты здесь замёрз насмерть.

– Вряд ли я подохну от минутки в сугробе.

– Если только эта минутка не затянется, – приходится всё же приподнять голову, потому что Флинс вдруг присаживается на корточки и заботливо запахивает на Иллуги пальто. – Хм. А это что?

Пальцами он натыкается на что-то твёрдое, картонное и лежащее у Иллуги вплотную к левому боку. Что-то, что всё это время мешалось и давило гранью под рёбра, но мелкие неудобства уже настолько привычны, что новое забылось практически сразу, как появилось.

А потом Иллуги вспоминает.

– Да ничего! Друг из штаба книгу передал!

Вспоминает и сразу же вскакивает на ноги, чувствуя, как его моментально прогревает жаром смущения. «Мемуары куртизанки»! Как он вообще умудрился о них забыть? Хотя после огненной воды можно и собственное имя забыть. Неудивительно, что Иллуги на фоне всего происходящего забыл про идиотскую книгу.

– А что за книга? – с внезапным любопытством спрашивает Флинс, помогая Иллуги взобраться обратно в седло.

Лошадь от этого нетерпеливо перебирает ногами, словно говоря: «Ну наконец-то! Замёрзла тут стоять, пока вы дурью маетесь и валяетесь в снегу». Бедняжка хочет поскорее в тепло родной конюшни, это понятно. Однако приходится немного подождать, пока Флинс ловко усядется позади Иллуги и сразу протянет одну руку к поводьям, а другой – приобнимет, прижимая спиной к своей груди. Снова. Наверное, чтобы Иллуги банально не упал опять в сугроб.

Только вот почему-то от такой меры безопасности становится странно волнительно.

– Так что за книга? – повторяет Флинс, когда за минуту пути Иллуги не удостаивает его ответом – занят обкусыванием своих губ и попытками понять причины трепетного волнения, делающего тело лёгким, словно покачиваемые ветром хлопья снега. – Художественная литература? Или какое-нибудь пособие по ведению боя?

– Боевое пособие… – по тому, как заработать ртом на уютный домик, – да…

– Моё любопытство неуместно?

– Нет-нет, всё уместно! Просто мне до сих пор как-то не очень хорошо… – тихий растерянный от смущения голос вполне ведь можно выдать за болезненное состояние, так? А то Флинс из великого множества возможных тем для разговора выбрал именно ту, которая Иллуги вгоняет в краску. И в ужас. – А сколько я спал?

– Думаю, часа три-четыре. Я опасался гнать лошадь рысью, не хотел тревожить твой сон, – ну вот как этот человек ещё способен удивляться тому, что Иллуги его назвал хорошим? – Но, если стало легче, тогда…

– Тогда лучше ускориться. Пусть хоть согреется.

Дальнейших слов не требуется. Флинс ловко дёргает поводья, лошадь послушно ускоряется, а Иллуги только и остаётся, что крепко сжимать бёдрами её бока. Внутренности, сбитые с толку огненной водой, яро протестуют начавшейся тряске, но лучше стиснуть зубы и потерпеть, чем морозиться ещё примерно два часа, шагом пробираясь к посту.

Иллуги просто старается отвлечься. Сконцентрироваться на чём-то кроме мотающегося по телу желудка. Например… слабая боль в напряжённом бедре – недавно во время тренировочного боя получил от Роллана крепкий удар тяжёлым тренировочным мечом. Слишком задумался в тот момент о том, кто такой Флинс, только-только получив крупицы сведений о «поедании оленьих сердец». Или что-то другое. Ритмичная тупая боль от того, как врезается под рёбра край книги. Но ведь какая это книга… Нет, лучше другое. А какие ещё есть ощущения? Бьющий в лицо холодный ветер слишком привычен. Окружающие пейзажи слишком скучны. Шелест воздуха рядом с ушами тоже ничего не вызывает.

К горлу от тряски опять подкатывает ком. Иллуги жмурится до цветных мушек перед глазами и хватается разумом за самое яркое ощущение.

За то, какой крепкой и тёплой чувствуется грудь Флинса даже через слои одежды. Для удобства верховой езды он склонился корпусом вперёд, в следствии чего Иллуги тоже пришлось нагнуться. И это так странно. Над ним нависает другой мужчина, тесно прижимается прямо к спине, и, да, они разделены слоями тёплой одежды, но Иллуги всё равно чувствует неясный трепет. Возможно, не будь сейчас у него кома в горле, вялости в теле и противного чувства тошноты, трепет мог бы вызвать… странную реакцию.

Иллуги всё-таки не вчера родился. Он знает, что некоторым мужчинам бывает вовсе не до девок, поэтому на ратнических постах не возбраняется забиться паре мужчин куда-нибудь в укромный угол и сбросить напряжение доступными способами. Знает, что такие связи негласно принято сохранять втайне, но и осуждать за них никто не станет. Кто-то, вроде как, даже влюбляется – опять же, не порицается, но тыкать других носом в своё счастье не стоит. Потому что на границу не от хорошей жизни идут. Некоторые оставляют любимых. Некоторых их потеряли. А некоторые вовсе любить не способны, поэтому точно не поймут.

Помнится, года четыре назад, в нежные пятнадцать, Иллуги одних таких в «укромном углу» случайно застал. До этого только краем уха улавливал разрозненные шепотки то об одной паре, то о другой, а тут – сам увидел. Случайно, в общей бане. Без деталей, но нависающего над другим сослуживца успел разглядеть, прежде чем юркнуть обратно во тьму.

И – это наверняка довольно грязная и совершенно неуместная мысль – их текущее с Флинсом положение напоминает ту картину. Но самое забавное во всём этом то, что Иллуги от подобных размышлений странно хорошо.

Стыдно тоже, разумеется, но хорошо.

Мужчина может быть с мужчиной. И, чисто теоретически, если предположить, просто представить, всего лишь подумать – Иллуги в каком-то развитии событий мог бы быть с Флинсом.

Вот до чего огненная вода доводит. Нельзя больше пить. Вообще никогда.

– Иллуги? – Флинс вдруг склоняется ещё ниже, отчего Иллуги едва не дёргается в сторону, чтобы на ходу соскочить с лошади и убежать глубоко в лес. Сближение неожиданное и невероятно смущающее в свете недавних размышлений. – Всё в порядке? У тебя дыхание сбитое.

– Снова тошнит… – бормочет Иллуги бессвязно, понимая, что не стоило отвлекаться на странные вещи. Лучше бы маялся тошнотой.

– Остановиться?

– Нет, – Иллуги не выдержит, если сейчас придётся спешиваться и смотреть Флинсу в лицо. Тот наверняка даже во мраке леса, который освещается одиноким фонарём на лошадиной сбруе, увидит пылающие смущением щёки Иллуги. – Доскачем. Выдержу.

– Воля твоя. Можем ускориться, если хочешь сократить время мучений.

– Давай.

…и вот зря Иллуги соглашается. Потому что Флинс его обхватывает крепче, одним слаженным рывком прижимая ещё ближе к себе. Так близко, что Иллуги к нему жмётся теперь не только спиной.

Задницей тоже.

– «Это всё проклятые мемуары куртизанки виноваты, – думает Иллуги горестно. – Ведь говорили мне, что за преступлением последует наказание. Нельзя было красть».

Всё становится одновременно ужасным и прекрасным. Потому что на каждом скачке тело Флинса позади Иллуги мягкими ударами бьётся о его собственное, мысли от этого возникают насквозь непотребные, странные, дикие, но как же оно, в теории, может быть приятно…

Никакого больше алкоголя. И никаких поездок с Флинсом верхом. Никогда.



Остаток пути до поста Иллуги может назвать одновременно пыткой и благословением. Поэтому чувства от окончания поездки смешанные: всё ещё тошнит, где-то в животе всё щекочет приятным волнением, от вернувшейся между ним и Флинсом дистанции мелькает краткое сожаление, щёки и уши горят пламенем от смущения – хочется то ли с разбегу нырнуть в снег вниз головой, то ли резво забежать на пост и скрыться в недрах своей комнаты, то ли развернуться к Флинсу, чтобы…

Чтобы что? В лицо ему заглянуть? Спросить, не отбил ли он грудь о лопатки Иллуги? Поделиться невероятными ощущениями от поездки?

– «Теперь я примерно понимаю, что ощущал мой сослуживец, когда его в общей бане нагнули над скамьёй и выдрали. Спасибо, это был незабываемый опыт!»

Словом, лучше уж просто молча слезть с лошади без всяких неловких разговоров.

– Спасибо, что помог добраться до поста, – благодарит Иллуги сдавленно, потому что ему лицо сводит от тошноты и смущения. – Я так понимаю, здесь наши пути расходятся?

– К моему искреннему сожалению, – Флинс в ответ мелко кивает, спешиваясь и передавая Иллуги поводья. Их затянутые в перчатки руки на мгновение сталкиваются, и от этого как-то странно. – Однако, даже несмотря на то что я промахнулся с угощением и… по моей вине ты себя чувствуешь не лучшим образом, это был приятный вечер. Обычно я просто заглядывал в город мельком по делам и сразу же возвращался обратно вглубь леса. Не с кем было вот так вот зайти в таверну, – Флинс отстранённо поглаживает лошадь по крупу и добавляет вдруг. – Или немного отбросить все серьёзные вещи, чтобы просто покидаться снежками, – его спокойный взгляд падает на Иллуги, пробирая почему-то до самого нутра. Ну либо это всё ещё чёртово влияние огненной воды. – Спасибо, Иллуги.

– Мне… мне тоже часть со снежками понравилась, – тихо признаётся Иллуги в ответ. Хочется добавить: «и то, как мы сейчас скакали – я на лошади, а ты на мне», но всё-таки Иллуги прекрасно осознаёт, насколько глупы и диковаты его домыслы. – Если бы не тошнота и эта твоя дрянная огненная вода… – ртом он судорожно набирает побольше воздуха и решается смело предложить одну вещь. – Давай в следующий раз неслучайно встретимся? Мне кажется, ждать новое неожиданное столкновение будет... – подходящее слово никак не идёт на ум.

– Несомненно волнительно, но выматывающе, – понятливо заканчивает Флинс, получая от Иллуги благодарный кивок. – Помнишь кормушку для птиц на развилке? Можно оставлять там послания и согласовывать встречи. Ты часто ходишь в патрули?

– До конца зимы почти каждый день буду проходить по маршруту, – всё это, конечно, здорово, но Иллуги срочно нужно в уборную. Осквернять кусты уже как-то не хочется. Надо было хотя бы закусить всё-таки, но кто же знал. – Прошу простить, но мне лучше пойти к себе, иначе…

– Чудомирыч! – от ворот на посту вдруг слышится окрик Никиты. – А ну сюда иди! Я тебя по всему лесу ищу, в штаб посылал, в Нашгород! Где тебя черти носили?!

Чудомирыч? А это кто?

– Что ж, а меня, похоже, долг зовёт… – тянет вдруг Флинс рядом, заставляя Иллуги на минутку забыть про своё дерьмовое состояние и удивлённо захлопать глазами. – Флинс – это фамилия. Полное имя Кирилл Чудомирович Флинс. Приятно познакомиться.

Он мигает лукавой улыбкой в уголках губ, пока Иллуги едва не плачет от радости. Ну наконец-то ему открыли хоть какую-то информацию! Наконец-то Флинс сам сказал что-то о себе! Свершилось!

Если бы Иллуги так не мутило, он бы радостно подпрыгнул, честно.

Вдвоём они молча идут к посту, где Никита недовольно притопывает ногой по сугробу, без слов говоря быстрее шевелить ногами. Вот интересно, каким он Флинса сейчас видит? Таким же, каким его видит Иллуги? Или этот лесной чёрт всё же умеет как-то менять свой облик, поэтому Никите видится кем-то более обычным? Вряд ли Иллуги узнает ответ. Да и сейчас настроение и состояние не позволяют любопытствовать – надо ещё лошадь в конюшню завести, а там запах такой будет… Ох, скорее бы добраться до жилой части, скорее бы, пожалуйста.

– Иллуги? А с тобой что? – Никита его шатающийся вялый шаг и болезненный вид не оставляет без внимания. В ответ удаётся только булькнуть что-то невнятное, посереть лицом и дёрнуть лошадиные поводья, чтобы справиться со всем как можно скорее. – Это ты мне бойца споил? – это уже, похоже, предназначается Флинсу.

– Что вы, старшина, как смею?

– Я тебе, чёрт ты этакий, когда-нибудь подзатыльник пропишу, вот помяни моё слово…

Дальнейшего разноса Иллуги уже не слышит. Отводит лошадь, наспех снимает всё снаряжение, отмахивается от предложения помочь от конюха, потому что даже в таком состоянии считает, что должен справиться самостоятельно. Нет, напрягать других нельзя. Пускай тратится лишнее время и в жилую часть поста Иллуги заползает едва ли не на четвереньках из-за рези в желудке, смешанной с противными рвотными позывами, но успевает в итоге. Наконец-то можно в тихом одиночестве обняться с ведром для отходов – кто бы мог подумать, что это принесёт такое облегчение.

Серьёзно. Больше никакой огненной воды. Никогда и ни за что.