Кормушка для птиц, 3.2

Подобно тому, как Иллуги его сразу заметил и застыл на месте, Флинс его тоже находит взглядом и ошарашенно останавливается. Вечернее небо загрязнено освещением Нашгорода, из борделя доносится смех вперемешку с громкими женскими стонами, мимо снуют люди, вокруг грязь, смешанная со снегом, грязь людская, грязь всего этого мира, словно сконцентрированная в одном городе. И чистый, с иголочки одетый аристократичный Флинс очень плохо вписывается в картинку потрёпанной обители проституток.

Иллуги кажется, что его загрызла библиотечная крыса, пока он клевал носом над книгой про фонтейнских меков. На самом деле он просто умер, а это всё – бред угасающего сознания.

Флинс первым сдвигается с места, делая навстречу Иллуги несколько уверенных шагов. Отчего-то очень сильно хочется развернуться, сбежать, не говорить с ним и не контактировать. Не то чтобы Иллуги брезгует борделями – нет, сам он, конечно, там всего раз был, когда старшие товарищи с поста затащили, и девушки даже приятные, правда. Просто по непонятным причинам стало тошно от количества обнажённых женщин кругом, и, ну…

Иллуги тогда сбежал. А Флинс ему казался кем-то похожим, что ли. Вот и странно теперь его видеть на выходе из проститутошной.

Ясно же, что не чай попить заходил.

– Молодой господин, рад вас видеть, – вот даже говорит Флинс так, словно про бордели знает только понаслышке. Не подходит ему фраза «бухать и девок трахать», ну совершенно. – Позвольте угадаю, у вас выходной?

– Верно… – Иллуги ощущает невнятное желание сжаться, скрыться от пристального взгляда. – Вы, похоже, тоже отдыхаете.

– Не совсем, я в городе по делу, – какие «дела» могут быть в борделе? – А вы… сюда собирались?

– Просто мимо проходил, – Иллуги качает головой, не замечая, как стих его голос.

Видимо, в этом тоне Флинсу слышится стыд. Потому что он невозмутимо пару раз моргает, а потом выдаёт вдруг:

– Не стесняйтесь своих желаний. Если вы хотели расслабиться в женских объятиях после трудной зимней службы, то судить вас никто не станет.

– Да нет же! – щёки от этих слов заливаются густым концентрированным теплом. Ну как можно так спокойно говорить о подобных вещах? – Я действительно просто мимо шёл и тут вас заметил!

– Молодой господин, я всё понимаю, – издевается, что ли? Судя по лёгкой насмешке в глазах, действительно так. – Подобные желания абсолютно естественны, вам нечего стесняться…

– Вот ни черта вы не понимаете!

Всё. Сил нет. И так облажался с поиском информации, так ещё этот невозможный Флинс его застал в настолько… настолько компрометирующей ситуации! Ещё и всерьёз советует пойти в проститутошную. Мало Иллуги было подначек от сослуживцев, так ещё и первый за долгое время настолько интересный человек над ним насмехается.

От стыда, обиды и смущения становится так противно, что едва слёзы не наворачиваются на глаза. Да, Иллуги не особо интересны приятные для многих досуговые занятия вроде бухать и девок трахать. Да, он неопытен. Да, его смущает идея пойти и снять себе шлюху. Но зачем смеяться над этим? Лучше бы снова в лесу одного бросили, чем эти вечные «ха-ха, Иллуша всё ещё не созрел для взрослых занятий». Причём он уже привык по большей части, но от Флинса, этого интересного загадочного мужчины, получить насмешку как-то особенно досадно.

Поэтому Иллуги разворачивается и сердито шлёпает по грязи в сторону конюшни. Хватит на сегодня приключений. Да и вообще он с поста больше не выйдет, будет работать, мертвяков гасить пачками, ведь другие где-то там, на севере, сейчас гибнут за их спокойную жизнь, а он тут…

– Иллуги, подожди! – от того, что Флинс резко отбросил формальности, Иллуги замирает на месте, позволяя нагнать себя в несколько широких шагов. – Я не хотел обидеть, ни в коем случае. Стоило подумать, что такой благородный воспитанный юноша…

– Снова издеваешься? – обращение на «ты» вдруг выходит так легко и просто, словно Иллуги с Флинсом знаком уже несколько лет.

Хоть что-то радует во всей этой жутко неловкой ситуации. Больше никаких «уважаемых господинов», от которых уже язык ломит, если честно. Ну, наверное, никаких. С Флинса станется снова перейти на свой чопорный язык после урегулирования мелкого недопонимания.

– Ни в коем разе! – похоже, он о сказанном искренне сожалеет, раз его голос стал… более эмоциональным. Не слишком, конечно, но протест Флинс произносит громче обычного. – Мне искренне жаль, что задел тебя неосторожными словами. Прими, пожалуйста, мои извинения. Просто обычно ратники в таких местах оказываются по понятным причинам, вот я и решил, что ты тоже…

Он вдруг затихает, заставляя Иллуги шокировано мигнуть глазами. Чтобы Флинс и не нашёл, что сказать? Поразительно.

Впрочем, через один глубокий вдох он возвращает свой важный вид и всерьёз намеревается толкнуть проникновенную речь, отчего Иллуги становится как-то страшно.

– Такой благородный юноша наверняка чист помыслами, не опускается до блуда и…

– Ладно-ладно, я не злюсь, всё в порядке! – приходится прервать этот поток похвалы, а то щёки снова горят от смущения. И ещё кожа на боку, к которому под пальто и свитером игриво прижимаются «Мемуары куртизанки». Не такой уж благородный, получается. – Я шёл мимо, ты подумал не то, но потом подумал то. Ситуация улажена, извинения приняты, больше не нужно предо мной распинаться, прошу.

– Весьма рад тому, что ты меня простил, – важный Флинс невозмутимо кивает. А потом в очередной раз доказывает Иллуги, что может быть совершенно непредсказуемым чудесатым дядькой даже в простом, казалось бы, диалоге. Потому что. – Позволь угостить тебя выпивкой в знак нашего примирения. О, вон там хорошая таверна.

Всё. Занавес. Нелюдимый отшельник Флинс, который только что воспевал благородство Иллуги и который, на минуточку, живёт в лесу, прикидываясь кровожадным злым духом, беспечно зовёт его в людную таверну на побухать.

Какая-то логика в этом человеке есть вообще или всё на построение силков для зайцев ушло?

– А как же «сочини про меня пугающую историю, в которой я оскверняю трупы»? – от резонного вопроса никак не сдержаться.

– Зачем же так жестоко? Таких слухов о себе даже я не желаю.

– А у нас на посту и не такое говорят… – Иллуги загадочно отводит взгляд, ощущая моральный подъём. Да, Флинс – чудик тот ещё, но зато он искренне не хотел его обидеть и пригласил провести время вместе. Может, после алкоголя сговорчивее станет и скажет что-нибудь новое о себе? – Ладно, таверна, так таверна. А откуда у тебя деньги? Ты же в лесу живёшь, – Флинс только открывает рот для ответа, но Иллуги тут же догадывается сам, никак не в силах сдержать светлое озарение. – Ах, да! Ты ведь по драгоценностям мастер. Выходит, их продать сюда пришёл?

– Вроде того.

Какой информативный ответ.

За время пути к таверне Иллуги в мыслях торжественно отмечает третий этап сбора информации. План упоительно прост: дождаться, пока Флинс захмелеет, а там тихонечко снять с его расслабленного языка нужные ответы. Главное не запьянеть сильно самому и не спугнуть напором.

Правда в следующий момент Иллуги издаёт незаметный горький вздох. Благородный юноша, конечно. Планирует гнусно споить своего нового друга – раз они теперь на «ты» и вместе романтично сжигали мертвецов, то это уже можно назвать дружбой, верно? – чтобы вынюхать его секреты. Вот не подлец ли? Хочется быть действительно порядочным, не лезть так, не наседать, не вынюхивать, но Иллуги любопытно-интересно узнать Флинса получше. Так сильно любопытно, что это уже превратилось в навязчивый зуд.

– Прошу, молодой господин, – Флинс галантно распахивает перед Иллуги дверь, а тот снова вздыхает. На этот раз – очень заметно и тяжело.

– А я только обрадовался, что больше никаких «господинов»…

– Я посчитал, что поспешил с сокращением дистанции, и решил вежливо её вернуть на место, – голос Флинса бархатистый, мягкий, приятный. Даже в гомоне таверны остаётся разборчивым, хотя казалось, что для перебивания шума нужно кричать. – Но если ты не против, то можно отбросить часть формальностей. Однако должен заметить, что звать столь замечательного юношу «молодым господином» кажется мне таким же естественным, как таяние снега по весне и восход солнца утром.

Вот снова. У Флинса просто двигаются губы и напрягаются голосовые связки, его рот просто источает обычную человеческую речь, а Иллуги от этого бросает в смущённый жар. Кончики ушей горят от витиеватого красивого комплимента.

На контрасте с отношением других, отношение Флинса к Иллуги кажется изысканным дорогим блюдом рядом с пустыми похлёбками, дешёвым пивом и объедками.

И это подкупает. Сильно.

В уголке среднестатистической нашгородской таверны удачно находится свободный столик. Достаточно уединённо, чтобы спокойно беседовать и не привлекать лишнего внимания – Флинсу это, как Иллуги помнит, важно. Всё ещё совершенно непонятно, каким образом тот, кто скрывается в лесу и просит выставлять его перед всеми монстром, оказался в людном городе и сам предложил пойти в шумную таверну. Нет, ну где здесь логика? Почему так?

– Чего изволите? – мальчишка-подавальщик ловко лавирует в толпе, подбегая к столику.

– Огненная вода есть? – спрашивает Флинс и, что неожиданно, без привычной манерности. Грубовато и резко, как это сделал бы простой работяга. Подавальщик кивает ему в ответ. – Тащи бутылку.

– Сию минуту, господин.

Иллуги в который раз за несколько суммарных часов общения с Флинсом нехило удивляется.

– Ты… будто бы обычно так не говоришь, – выдаёт он аккуратно своё наблюдение.

– Прошу простить мне мои ужасные манеры, – а вот это уже знакомое. – Но иногда лучше не привлекать внимания к своему воспитанию. Людям свойственно делать выводы, и не всегда эти выводы приводят к благоприятным последствиям.

– Резонно… А огненная вода? Это ведь очень крепкий алкоголь? – напиваться в планы как-то не входило.

– А ратники разве не согреваются ею в особо морозные ночи?

Флинс заметно расслабляется: вальяжно ставит локоть на стол, подпирает ладонью щёку и смотрит на Иллуги с улыбкой, читающейся в уголках глаз. Таким он нравится даже больше. Не скован манерами и чопорным поведением, не старается держать лицо. Впрочем, его лицо явно не нуждается в каком-то удержании – по большей части выражает одно и то же меланхоличное спокойствие.

– Пить на посту не положено даже для согреться, – повторяет Иллуги с важным видом, как исполнительный ратник. – Я до этого алкоголь особо не распивал. Только вино на праздниках.

– Часто ли у вас случаются праздники?

– Не особо, с мертвяками как-то не до регулярных торжеств, – начинает казаться, что Флинс намеренно заговаривает Иллуги зубы, чтобы не разошёлся со своими вопросами. И, судя по заказу, споят сегодня тоже только его. Надо как-то перехватить управление ситуацией. – А ты, получается…

– Огненная вода прямиком из Снежной! – подавальщик возвращается очень невовремя. – Закуски?

– Ещё чего, – Флинс снова неуловимо меняется в настроении. – Закусывают, как водится, только слабаки и бабы, – он ловким движением достаёт из-за пазухи кошель с монетами и протягивает несколько. – Плату забирай и пошёл прочь отсюда.

От такой открытой грубости Иллуги совсем выпадает. Чтобы Флинс, этот спокойный аристократичный мужчина с высокими манерами…

Внезапно в голову закрадывается мысль, что в бордель он вполне мог ходить ради прямого его назначения. Теперь это не кажется чем-то диким. Интересно, а с тамошними женщинами он был так же груб?

Так. Нет, это уже явно за гранью любого допустимого любопытства. Даже Иллуги понимает, что подобными вопросами задаваться уже чересчур.

– Да простят меня все дамы за сказанную грубость, – снова, словно по щелчку пальцев, Флинс становится привычным Флинсом. Похоже, для избегания «выделяемости» ему приходится переступать через себя и соответствовать местному контингенту. – Знал я одну девушку, которая могла любого мужчину перепить. Не самое красивое достижение, разумеется, но у неё была ещё и масса других.

– Была? Больше нет? – вопрос вырывается непроизвольно, отстранённо. Иллуги больше в данный момент заботит то, как Флинс разливает по паре рюмок алкоголь и… поджигает его спичками. – А как это пить вообще?..

– Ой, – Флинс накрывает одну из рюмок раскрытой ладонью, из-за чего пламя тут же затухает. Вопрос один: как он при этом не обжёгся? – Проглатываешь залпом, быстро. Желательно прямо сейчас, – в смысле, сейчас? – Давай же!

Приходится спешно протянуть руку к рюмке, поднести ко рту и опрокинуть алкоголь прямо в горло. Вкус ужасный. Ощущения – тоже так себе. Иллуги сразу чувствует, как его лицо сводит гримасой отвращения и наспех утыкается в свой рукав, чтобы перебить отвратительный запах, застрявший в ноздрях. С вином вообще ничего общего. Вино бывало приятным на вкус, терпко прокатывалось по языку, а тут так горько, так едко, так ужасно.

И от вида того, как Флинс вслед за Иллуги глотает свою порцию прямо с горящим на поверхности огнём, становится совсем дурно.

– Вижу, по вкусу не пришлось, – и в лице этот невозможный Флинс совершенно не меняется. Будто не проглотил самую едкую дрянь в мире, а конфетку сжевал.

– Кажется, у меня ожог в желудке…

А ещё всего от одной маленькой порции этого убойного алкоголя у Иллуги практически сразу начинает плыть сознание. Огни свечей в таверне смазываются в световые полосы. Гомон шумных посетителей бьёт по ушам. Пол почему-то качается, лицо Флинса перед глазами расплывается… Хм, а это точно Флинс? Потому что Иллуги помнит его внешность: длинные тёмные волосы, тонкие аристократичные черты лица, яркие светлые глаза и залёгшие под ними тени. А напротив сидит… кто-то другой. Кто-то слишком обычный, слишком непримечательный, слишком…

Иллуги моргает несколько раз часто-часто, чтобы вернуть себе нормальное зрение. Только что перед ним сидел Флинс. Потом какой-то другой мужчина с грубоватым лицом, короткими русыми волосами и серыми обычными глазами. А теперь снова Флинс.

Чертовщина какая-то, а не алкоголь.

– Что-то не так? Плохо стало? – участливо интересуется обычный Флинс, протягивая к Иллуги руку, чтобы мягким жестом подпереть его щёку. Видимо, голова начала заваливаться набок. – Иллуги? Что ты видишь?

– Тебя я вижу, что же ещё? Только странно…

– Что странно?

– Сначала ты, а потом не ты, а теперь снова ты, – язык тоже становится вялым и неподатливым, поэтому мысли из Иллуги вырываются невнятным бормотанием. Он вяло притирается к затянутой в перчатку ладони, стараясь думать нормально, но помутнённый разум отказывается подчиняться. А ведь чувствуется, что какие-то факты надо срочно объединить. – Белые волосы, синие глаза… откуда…

Срочно надо на воздух. Здесь слишком душно, дышать нечем, мозг не может нормально работать. Иллуги стекает с табурета, ощущая себя первоклассным желе, потому что так же податлив и так же шатается. Ноги отказываются шагать в обычном режиме, заплетаются, вынуждая едва не запнуться о торчащую доску. Но Иллуги упорный. И упрямый.

Поэтому выхода он успешно достигает, вываливаясь в грязный холодный воздух зимнего Нашгорода.

Так… так, надо думать. Нормально думать – головой, а не задницей. Разрозненные описания ратников, попытки Флинса быть непримечательным с его-то необычной внешностью, раздвоение образа…

– Что. Ты. Такое? – спрашивает Иллуги прямо в лоб, когда из таверны вслед за ним выплывает невозмутимый Флинс с недопитой бутылкой в руке.

– Я? Всего лишь лесной нелюдимый отшельник, ничего более, уверяю тебя.

– Ты придурка за меня не держи, – воинственно заявляет Иллуги, нещадно путаясь в словах. – Все тебя разным видят. Так?

На это Флинс с ответом не находится. Молча стоит на месте, сканируя Иллуги пристальным взглядом. Хочется взять его за отвороты плаща, встряхнуть как следует и заставить наконец выложить всю правду, но по итогу Иллуги делает лишь один шаг.

И падает вперёд, спотыкаясь о собственную ногу.

От унизительного купания в грязном городском снегу его спасает ловкая мягкая хватка под грудью и подмышками. Ладно, пускай Флинс – чересчур таинственный несносный чудак, но зато он не дал Иллуги упасть в грязь лицом. Буквально.

Вставать обратно на ноги почему-то смертельно лень. Можно и так повисеть в мягких объятиях. Тем более, Флинс его не торопится возвращать в устойчивое положение.

Молча держит, стоя рядом дивной неподвижной статуей.

– Игнорировать так нагло вопрос – это тоже моветон, – бухтит Иллуги, говоря больше с грудью Флинса, чем с ним самим. – Наверное. Я не уверен.

– Очень некрасиво с моей стороны, полностью согласен.

– Не ответишь, да?

– Думаю, в тебе сейчас больше говорит алкоголь, вот и чудится разное. Я не знаю, как развеять твои домыслы в данный момент, – какой же он всё-таки непрошибаемый. – И нам стоит вернуться к посту.

Дорога к конюшне запоминается плохо. Кажется, Иллуги просто тащат к ней, держа под локоть, а у него перед глазами реальность скачет чёрно-серо-белыми вспышками. Снег, вечернее небо, Нашгород. Благо, идти тут всего ничего, но вот уже в самой конюшне приходится снова напрягать голову, чтобы вспомнить, как вообще выглядела кобылка, на которой Иллуги сюда прискакал. Остаётся надеяться, что он не тычет пальцем наобум и не отбирает чью-то любимую лошадку.

В себя удаётся прийти уже на дороге. Мерное покачивание от прогулочного шага, странная теснота в седле, человек позади, крепко обхватывающий Иллуги поперёк груди… Да, спиной он прижат к чужому телу.

– Флинс? – для того, чтобы немного развернуться и не упасть при этом, требуется прикладывать усилие. – А как оказался… ты тут…

– Лошади поразительны, не правда ли? – нашёлся тут шутник. – Не волнуйтесь, молодой господин, я вас доставлю в целости и сохранности.

– Да я не волнуюсь… – изо рта рвётся сбитый вздох. Как бы словами свои путанные мысли выразить? – Ты же хороший. Странный, конечно, иногда пугаешь, а ещё вообще непонятно кто, но хороший.

– Не слишком ли поспешные выводы для трёх встреч? – в голосе Флинса слышится искреннее изумление. А ещё его грудь так приятно гудит, когда он что-то говорит своим низковатым бархатистым голосом.

– Возможно. Но, как говорится, хотел бы убить, убил бы сразу, – наконец-то язык стал ворочаться немного ловчее, а мысли вытекают из головы с положенной складностью. Только что-то спать жутко хочется. – Я верю, что хороший… только не надо меня больше этой гадостью поить, ладно?

– Ладно, – Флинс останавливает лошадь, потому что Иллуги ворочается, перестраиваясь в седле и садясь боком. Вот так… гораздо удобнее. Ещё щекой обратно к тёплой крепкой груди прильнуть, и совсем хорошо становится. – Обещаю, что больше не буду.

И одного «обещаю» вполне хватает, чтобы Иллуги в это поверил всем сердцем.