Кормушка для птиц, 2.1

Быть ратником почётно, да. Впрочем, перестать им быть тоже довольно почётно, потому что из рядов ратников можно выйти только двумя способами: героически погибнуть или героически получить сильную травму, из-за которой продолжение службы станет весьма затруднительным. Ну либо сразу сбежать, но в этом случае ратником особо не побудешь. А в обоих других слава и уважение народа гарантированы.

Наверное, можно и просто добровольно уйти после определённого срока службы, но Иллуги не в курсе, доживает ли кто-то до этого срока вообще. К ним в ряды вступают не от хорошей жизни и потому жизнь эту не сильно берегут. Те, кого перспектива «героической смерти» не прельщает, к военной службе не стремится. Поэтому, как бы ни было почётно быть ратником, ряды их до обидного скудны.

Северо-западная граница Нод-Края – длинная дуга, четверть круга, выгнутого в сторону внешних земель. По всей этой границе расположены посты на расстоянии нескольких километров друг от друга – достаточно далеко, чтобы не стоять частоколом, но и достаточно близко, чтобы на каждом посту можно было увидеть яркий сигнальный столб, бьющий в ночное небо. Световая вышка находится по центру каждого поста, регулярно обслуживается техниками и поддерживается в рабочем состоянии. На памяти Иллуги все вышки на границе включались… всего раз. Он тогда ребёнком был, только-только спасённым из лап мертвяков. Его родители жили близко к границе в лесной глуши, но в одну холодную зиму толпа мёртвых прорвалась за невысокую стену, начала рыскать по лесу, а там… до сих пор в кошмарах снится. Вспоминать не хочется. Но Иллуги часто вспоминает, как его спасли, привели на пограничный пост и в тот же вечер вся граница, начиная с крайней северной точки, озарилась яркими столбами концентрированного света, а меж них образовалась тончайшая хрупкая стена. Для чего?

Чтобы спасти живых от мёртвых. Чтобы свет отбросил чудовищ, подобравшихся слишком близко к границе. Иллуги плохо помнит времена детства, но эту стену спасительного света, озарившую тёмную зимнюю ночь, никогда не забудет.

Для мёртвых свет губителен. Поэтому ратники не выходят в патрули без фонарей. Поэтому граница оснащена световыми вышками, чтобы даже в самую тёмную мёртвую ночь иметь возможность защитить живых. Жаль только, что нельзя так делать хотя бы раз в месяц, потому что свет требует топлива, а это ресурс ценный, редкий. Древняя энергия, оставшаяся от самой Луны. Или от Лунных богинь – тут Иллуги точно не скажет, потому что времена богов давно прошли, а информации о них осталось мало. Он просто знает, что крупицы энергии собирают в фонари, а для вышки нужно гораздо больше – вот их и держат только на самый крайний случай.

Обо всём этом Иллуги думает, пока чистит треклятую картошку и краем уха вслушивается в речь, которую произносит Никита перед полудюжиной новобранцев прямо на кухне – залом для торжеств их пост, к сожалению, похвастать не может. Товарищ старшина, конечно, не говорит ничего честного про «никто к нам не идёт, потому что умирать не хотят», но Иллуги додумывает сам. Когда живёшь с ратниками с детства, то невольно теряешь все романтические надежды на славу, подвиги и почести. Понимаешь, что умелые бойцы на постах с севера вряд ли когда-нибудь вернутся к тихой мирной жизни. Осознаёшь, что сам отправишься на север рано или поздно – как только обсохнет молоко на губах, мозги в голове начнут работать, а суровая реальность собьёт всю спесь. Их южный относительно других пост – просто центр подготовки, долгая тренировка реальной службы, безопасно-опасное место, где можно спокойно обучать молодняк, не подвергая его серьёзному риску.

Иллуги официально здесь служит всего год. Ещё два-три, и отправят на север. А может и раньше, если покажет себя доблестным рассудительным бойцом.

Правда сложно показывать свои ратнические качества во время чистки картошки. Но это ему урок не бежать сломя голову в одинокий патруль со сломанным фонарём – три недели прошло, а старик всё не упускает случая нагрузить Иллуги безобидной нудной работой. «Чтобы неповадно было на самоубийственные подвиги бегать», как он говорит.

«Чтобы знал своё место, птенец неоперившийся», как переводит Иллуги.

– Ну что, малец, как битва с картошкой?

Из старика начальник хороший, правда. Иллуги ему за спасение безгранично благодарен, и отчасти от этой благодарности плюнул на то, что никакой романтики в службе ратников нет – как только возраст подошёл, стал дятлом долбиться, требуя обучить его и взять на службу. Но вот эти мелкие беззлобные подначки в наказание за косяки…

Смущают. Раздражают. Заставляют стыдливо отводить взгляд, признавая поражение.

Самое обидное, что Иллуги не один виноват – хотя его наивная доверчивость сыграла не последнюю роль, – но над картошкой пыхтит в гордом одиночестве. Уж лучше так, разумеется, чем прослыть стукачом, но всё равно. Досадная вышла ситуация, как выразился бы тот загадочный Флинс с фонарём.

Там ведь всё как получилось? Иллуги в тот день должен был нести вахту на вышке, отдохнуть немного от вылазок, но где-то на тридцатом по счёту зевке его окликнули. Анлейв, мощный парень под два метра ростом, а с ним – трое других бывших бандитов. Иллуги они почему-то с первого же дня сочли нежным павлином, в котором мало силы физической и силы духа, зато бахвальства хоть отбавляй. Решили проучить. Испугать холодным тёмным лесом, беспомощностью и удушающим одиночеством. Передали якобы от старшины приказ отправиться с ними в патруль, повели на север привычным маршрутом, а там где-то вдали ухнуло, заревело, повеяло опасностью, и Иллуги по уставу пошёл на звук устранять мертвяка.

Только никто за ним не пошёл, а фонарь погас на половине дороги, недалеко от предполагаемой опасности. А потом известное: избитый фонарём Флинс, спасший Иллуги Флинс, починивший фонарь Флинс, проводивший до знакомой развилки Флинс, бесследно исчезнувший Флинс.

Иллуги вспоминает его непозволительно часто для простого миража. Иллуги думает о нём перед сном некоторыми ночами: в голове звучит спокойный бархатистый голос, на прикрытых веках отражается воспоминание о пугающем в свете фонаря облике. Даже запах ароматного «простого» чая засел у Иллуги в лёгких. Всё это словно прицепившееся кошмарное видение, которое крутится и крутится в голове, вызывает липкую тревогу, никак не забывается. Только ощущения, разумеется, куда приятнее. Волнительнее.

– Иллуги! – Никита гаркает прямо над ухом, и Иллуги принудительно вырывается из размышлений, встряхиваясь, словно воробей на ветке. – Приказа спать во время работы не было.

Иллуги только сейчас понимает, что нещадно завис. Он-то думал, ответ на риторический вопрос-подначку не нужен, а Никита зачем-то остался, говорить что-то продолжил. Вот же старику неймётся. Провёл своё кухонное выступление и оставил бы дальше с позором картошку скрести, так нет – даже повспоминать в своё удовольствие не даёт.

– Извиняюсь, товарищ старшина, работа монотонная, задумался, – отчитывается Иллуги спокойно и ровно. Промах не так серьёзен, чтобы стыдливо ковырять взглядом дощатый пол, но и ерепениться на старшего по званию непозволительно. – Вы только не подумайте, что жалуюсь.

– Да ещё б ты жаловался… – Никита вздыхает так выразительно, словно всю жизнь ждёт, когда Иллуги наконец пожалуется. Только его даже такой вздох не проймёт – нет, никакого нытья. Любая работа в радость, если она действительно полезна, а картошка к ужину нужна, надо несколько десятков ратников накормить. – Иллуша, ладно, бросай. Вижу, что скучно.

– Не скучно, – упрямо возражает Иллуги и только потом понимает, что старик смягчился. Стоп. Серьёзную работу дадут? – Или дело важнее есть?

– Сейчас зима на убыль пойдёт, по весне мертвяки забьются в норы. До тех пор надо их вычистить с земель, чтобы осенью к людям не полезли. Они там совсем дурные после спячки будут… хотя, что я тут распинаюсь, и так всё знаешь.

– Знаю, – Иллуги стряхивает со старенького кухонного ножа картофельную кожуру и полощет лезвие в ведре. Поработал – прибери за собой. – Патруль?

– Бери Анлейва с его… этими, с крепышами, – Иллуги едва давит внутри тяжкий вздох после этих слов. – И Бьорна захватите. Он из свежих, но надо же их в поле выводить понемногу.

– Как думаете, товарищ старшина, – Иллуги так и тянет брякнуть грубоватое «зассыт», но всё же… как там было? «Юноша обучен манерам, значит можно его звать господином», – струсит?

– Не знаю, Иллуша, не знаю… – Никита поглаживает бородатый подбородок и задумчиво хмурится на несколько секунд. – Ладно. Фонари и оружие знаешь где. Будешь за главного, Иллуги, но только попробуй мне опять на рожон в одиночку полезть! Картошкой не отделаешься!

Иллуги со вздохом отдаёт честь, думая, что ему теперь случай с «жаждой подвигов» до самой смерти припоминать будут. Впрочем, жизнь у ратников скудная, короткая и мрачная, так что…

Запомниться хоть чем-то будет не так плохо.

– Двигаемся колонной, смотрим по сторонам, – уже на выходе с поста Иллуги раздаёт указания. – Заметите мертвяка – подаёте сигнал, в одиночку никто от отряда не отходит. Первым иду я, Бьорн – за мной. Анлейв замыкает. Фонари направляем по уставу не параллельно земле, а с наклоном…

– Да к чему инструктаж? – Анлейв взмахивает тяжёлым мечом, занося его за спину и глядя на Иллуги с открытым пренебрежением. Конечно, мелкий наглый юнец тут раскомандовался, потому что папочка-старшина назначил его главным. – И так всё знаем, – он растягивается в гнусной ухмылке, особо выделяя интонацией обращение: – товарищ начальник.

– Так я для Бьорна, он впервые в патруль идёт, – Иллуги невозмутим и спокоен. Хотя внутри огонёк гнева вспыхивает, стоит признать. – Надеюсь, все поели. Вылазка долгой будет.

С ворчанием его подчинённые выстраиваются в колонну. Бьорн оказывается молодым парнем, нервным слегка, но по глазам видно – решительно настроен повстречаться с угрозой лицом к лицу, сразиться, выстоять. Впрочем, все такие до первого мертвяка, а потом некоторые молят не посылать их больше в патрули. Таких обычно на кухнях оставляют, в оружейных, в лазарете – на постах много работы помимо выслеживания нечисти. Поэтому Иллуги с тех самых пор, как попал сюда, всегда был при деле. То гонцом в Нашгород сбегать, то на кухне помочь, то бинты на пострадавшем сменить, то даже с бумажной работой повозиться. Их всех готовят ко всему сразу.

Потому что ратники должны уметь не только мертвяков сжигать. Выживать – вот, что надо уметь делать в первую очередь.

В тёмном лесу привычно тихо и мрачно. Пускай световой день потихоньку начинает набирать обороты, но слабое солнце пока являет себя на пару часов от силы, а потом вновь прячется за горизонтом. Ещё дальше на севере его до сих пор не видели, но им на южном посту повезло – долгая ночь длится всего дней сорок и не такая ледяная, какой бывает на самых суровых постах. Иллуги светит фонарём перед собой, направляя его чуть в землю, чтобы не сильно отпугивать нечисть прямыми лучами. Внимательно смотрит по сторонам, но мыслями где-то далеко.

Справится он потом там, на севере? Долгую ли жизнь проживёт или войдёт в ряды статистов, павших в первом же серьёзном бою? Мертвяки хоть и твари совершенно безмозглые, но настырные. У них два основных инстинкта: нападать на живых и бежать от света. Да только встречаются иногда совсем поехавшие монстры, которые бросаются к фонарям, чтобы устранить губительный фактор. Хотя, может, и не поехавшие.

Раз нападают на источник опасности, устраняют его для облегчения своего бесцельного существования, то мозги какие-то имеются. Иллуги, к счастью, на таких не натыкался. В их зону через мелкую стену пролезают только трусливые и ослабшие: северные посты таких мертвяков своими фонарями отпугивают, вот те и находят как-то прорехи в стене, после чего ползут к югу. Мало кто доходит до крайнего поста, но…

По одному-двум каждый день зимой находится. Страшно представить, сколько же их на севере ломится через посты.

И, главное, откуда они вообще берутся?

– Мертвяк на десять часов, – слышится тихий голос Роллана позади, и Иллуги тут же метает взгляд меж деревьев, выискивая движение. И оно правда есть, только вот…

– Это лисица, – сковавшее плечи напряжение мягко стекает с тела, позволяя немного расслабиться. – Роллан, закажи у мастера в Нашгороде очки. В который раз зверьё за мертвяка принимаешь, – не то чтобы Иллуги кто-то давал право отчитывать равного по званию, но в данный момент он всё-таки командир. Можно и побухтеть немного. – Идём дальше, фонари в земл…

Окончание фразы затухает на языке, а напряжение снова возвращается в тело. По их маленькому пятикратному пятну света проходится нервная дрожь – особенно в области второго пятнышка. Иллуги уже многих мертвяков упокоил. Многих видел. В кошмарах, наяву, в детстве и в зрелом возрасте. Но каждый раз их силуэты во тьме леса холодят тело нервной дрожью.

Чуть вдали по правую руку два человеческих силуэта плывут тенями меж деревьев. Дёрганые движения, ломаные шаги. Голыми костьми мертвяки прорываются сквозь сугробы, ползут медленно, но верно – всё южнее и южнее, стремясь туда, где много тепла и жизни.

Иллуги тихо командует погасить фонари. Пока дистанция слишком велика, можно случайно спугнуть мертвяков и потом ищи их. Все достают оружие, шеренгой продвигаются навстречу умертвиям, и от едкого смрада уже через несколько метров начинает сжиматься желудок. Зря, наверное, Иллуги перед вылазкой поел. Он-то думал, ещё часами придётся искать хотя бы одного мёртвого, а тут спустя минут двадцать попались, прямо вблизи поста. Чем только вчерашний отряд смотрел? Раз умертвия так близко подобрались, значит и вчера на маршруте должны были появиться.

Бьорн рядом останавливается на секунду, поднося кулак ко рту и по звуку слышно – сейчас вырвет. Иллуги метает в него короткий взгляд, Роллан по другую сторону шепчет дышать через рот, и на этом, вроде как, инцидент оказывается исчерпан. Ещё несколько метров осторожных шагов. Спровоцировать, чтобы сами кинулись? Нет, лучше сохранить возможность тихого нападения. Надо только тихонько, неспеша…

– Да чтоб вы все сгорели в аду!

Ну, если только Анлейв не решил теперь каждый раз вставлять Иллуги палки в колёса. Придурок несётся на мертвяков, размахивая мечом, но, слава Богам, хотя бы фонарём в них не светит.

– В бой, – устало командует Иллуги, потому что теперь уже делать нечего.

Мёртвые их заметили.

Сражение оказывается кратким, лёгким, отчасти каким-то рутинным. Неуклюжие медлительные мертвяки на них реагируют агрессивно, кидаются в ответ, но что два безмозглых монстра могут против почти полудюжины ратников, пусть и не самых опытных? Первому отсекает голову Анлейв, а Роллан взмахом меча срубает ноги. Разложился почти до костей, хрустит ими, когда разваливается на части. А второму – вернее, второй – Иллуги сам протыкает грудь копьём, после чего так же: отрубить голову, ноги и руки.

Живописная и безбожно воняющая груда костей вперемешку с разлагающейся плотью тут же поливается горючим и сжигается. Мёрзлый воздух наполняется запахом горелого стухшего мяса.

Отвратительно, как и каждый раз.

– Мужчина и женщина… – бормочет Бьорн, пока все они смотрят на кострище. Надо проконтролировать процесс. – Мужчина давно, а женщина… у неё глаза были.

– Понравилась небось? – из Анлейва вырывается склизкий липкий смешок. – Туши скорее, вдруг успеешь тело сохранить?

– Мне, может, напомнить, как ты сам первого мертвяка пятнадцать минут разглядывал? – вежливо интересуется Иллуги, растягиваясь в совершенной неуместной для ситуации ухмылке. – Уж молчал бы.

– А вы, товарищ начальник, язык бы в задницу засунули, – как по-детски. – Вылижите там всё для старшины, чтоб сверкало по приходу.

…с чего эта обезьяна решила, что Иллуги для Никиты не только воспитанник, но и… фу, даже в мыслях невозможно представить. В общем, ход мыслей Анлейва Иллуги вообще не понимает. От сальных намёков неизменно мерзко каждый раз, когда они срываются с поганого разбойничьего языка. Однако обиднее всего то, что нормального ответа не находится. Отрицать бессмысленно. Наезжать в ответ – тоже.

Иллуги просто хмыкает, осуждающе качая головой, словно нерадивый ученик пытается грубить ему, учителю, за низкую оценку. Делает вид, что выше словесных баталий. Возможно, верная стратегия, а возможно и нет.

– Я к тому, – Бьорн снова подаёт тихий голос, – что они вместе шли. Вдруг когда-то любили друг друга? Вдруг мужчина пришёл за возлюбленной, убил, а потом… у них ведь наверняка какая-то история есть.

Все замолкают. Насмехаться больше никому не хочется. Трупы догорают, гаснет последний огонёк в снегу, и, когда Иллуги удостоверяется, что живого в неживом больше нет ни капли, все разворачиваются обратно к маршруту.

И тут же застывают изваяниями в святом ужасе, покрывающем разум ледяной коркой.

Все, кроме Иллуги.

– Там… там злой дух, – сине-фиолетовый огонёк пляшет где-то в нескольких десятках метров от них, наверняка покачиваясь в такт шагам его хозяина. – Бежим… бежим быстрее, он с нас шкуру живьём сдерёт…

– Так, всем оставаться на месте, это просто…

– Бежим!

Иллуги пытается их остановить. Правда. Кричит остановиться, пытается донести истину о том, что нет никакого злого духа, там просто человек. Кто его слушает? Трое идиотов, которые давно считают Иллуги безавторитетным наглым юнцом, ничего не знающем о лесе? Или Бьорн, который на нервах от первой вылазки и потому легко поддаётся общей панике?

Разумеется, никто.

Спустя десяток секунд Иллуги устало смотрит вслед пляшущим светлым пятнышкам, в свете которых сверкают пятки его отряда. Вот как на кровожадных мертвяков бежать, так они смелые, а тут испугались какого-то фиолетового огонька.

Олухи несчастные. В отчёте о патруле Иллуги так и напишет.