Коридор.

Глава 6: Коридор

Первые часы

Корабль отошёл от исследовательской станции по графику, минута в минуту, и первые часы полёта прошли настолько буднично, что Ни-ки вслух заметил: для задания, которое кураторы обставили с такой торжественностью, всё выглядит подозрительно похожим на обычную рутинную доставку. Чонвон промолчал, но не разделял его спокойствия — слишком свежа была память о том, как странно звучали объяснения на инструктаже.

Джей, устроившийся у панели мониторинга рядом с грузовым отсеком, снимал показания с контейнера каждые несколько минут сверх положенного протоколом интервала. Первые отклонения он зафиксировал ещё до входа в первый коридор маршрута: ритмичная активность внутри контейнера, которую инструкция предписывала считать погрешностью прошивки, на деле демонстрировала слишком очевидную закономерность для случайного шума — периоды нарастания и спада, почти похожие на дыхание.

Сону, не имевший официального доступа к техническим данным, тем не менее чувствовал нечто похожее без всяких приборов. Ближе к вечеру первого дня полёта он признался Чонвону, что рядом с грузовым отсеком испытывает не тревогу, а что-то, что сам определил как тоску — чужую, не свою, будто источник находится совсем рядом и очень устал.

Первый коридор

Переход через первый, самый стабильный участок маршрута прошёл без осложнений технически, но дался экипажу тяжелее, чем ожидалось. Сонхун, отвечавший за навигационные расчёты, впервые за всю историю совместной работы группы допустил незначительную ошибку в графике коррекции курса — исправленную вовремя, не повлиявшую на результат, но замеченную всеми, потому что прежде за ним такого не водилось. На вопрос Джейка, всё ли в порядке, Сонхун ответил коротко, что просто устал, и тема была закрыта, хотя никто в это не поверил до конца.

Хисын в это время проводил основную часть смены у грузового отсека — формально в рамках своих обязанностей по общему наблюдению за состоянием груза, но чаще и дольше, чем того требовал график дежурств. Никто не придал этому значения сразу, списав на добросовестность.

Пограничная станция

Первая серьёзная проверка маршрута — пограничная станция на подступах ко второму коридору, где груз подобного класса подлежал обязательному досмотру. Джейк, как обычно, взял переговоры с офицером досмотра на себя, объясняя задержку с полной документацией техническими причинами и напирая на срочность доставки биологического образца, требующего постоянного температурного режима. Офицер, повидавший достаточно подобных грузов, не проявил бы особого интереса, если бы в этот самый момент приборы на его собственном посту не зафиксировали всплеск активности внутри контейнера, синхронный с разговором, — будто груз отреагировал на упоминание себя самого.

Джейк не растерялся, списав всплеск на стандартную реакцию образца на внешние раздражители вроде шума станции, и это сработало, но не без труда — офицер настоял на дополнительной проверке пломб, что добавило больше часа к графику и заставило всю группу простоять этот час с ощущением, что что-то может пойти не так в любую секунду. Сону, стоявший ближе всех к контейнеру во время проверки, позже признался, что в этот момент отчётливо, впервые не как ощущение, а почти как слова, уловил нечто похожее на просьбу — не конкретную, а общее чувство мольбы не позволить кому-то заглянуть внутрь.

Станцию прошли, но с опозданием, из-за которого группе пришлось выбирать между сокращением времени отдыха перед следующим переходом или риском выбиться из общего графика доставки. Чонвон принял решение сократить отдых, вопреки протоколу, рассчитанному именно для того, чтобы экипаж подходил к самому сложному, третьему коридору полностью отдохнувшим.

Контакт

Ночью перед вторым переходом Сону, не сумев уснуть, вернулся к грузовому отсеку один, вопреки прямому указанию не приближаться к контейнеру вне рабочих смен. То, что произошло дальше, он позже описывал по-разному в разговорах с разными членами группы, будто сам не до конца понимал, как облечь это в слова: не голос в привычном смысле, а нечто вроде образа, промелькнувшего в сознании, — ощущение огромного пространства, внезапно опустевшего, и чувство чего-то очень древнего и очень одинокого, запертого там, где по всем законам находиться не должно.

Он не рассказал об этом никому, кроме Джея, на следующее утро, отчасти потому, что не был уверен, поверят ли ему, отчасти потому что не знал, как объяснить это словами, не нарушив прямо букву инструкции о недопустимости контакта с грузом. Джей, единственный, кто мог сопоставить рассказ Сону с показаниями приборов, подтвердил: именно в указанное время активность внутри контейнера зафиксировала пик, не укладывающийся ни в одну из известных моделей биологической реакции.

Второй коридор

Переход через второй, куда менее стабильный участок маршрута прошёл с заметным темпоральным дрейфом — расхождение показаний часов на выходе составило почти три минуты, значительно больше нормы даже для коридора этого класса. Экипаж пережил краткий эпизод коллективной коридорной тошноты необычной интенсивности, и в течение этого эпизода, по словам сразу нескольких членов группы, каждый на мгновение испытал нечто похожее на чужое воспоминание — не своё, обрывочное, не поддающееся анализу, но оставившее общее, необъяснимое чувство утраты.

Ни-ки первым связал это состояние с тем, что везёт группа. Он потребовал прямого разговора с Чонвоном о том, чтобы сообщить об инциденте куратору немедленно, а не по стандартному отчёту после завершения задания. Чонвон, помня судьбу отчёта Джея об аномалии год назад, впервые открыто согласился с Ни-ки: если Академия снова отмахнётся формальной строчкой про технический сбой, это станет доказательством того, что они подозревали с самого начала.

Ответ куратора пришёл спустя несколько часов и действительно повторил прошлогоднюю формулировку почти дословно — аномалия признана допустимой погрешностью, дальнейшие действия по протоколу без изменений. На этот раз, однако, к ответу прилагалось прямое напоминание: любое отклонение от утверждённого маршрута или графика будет расценено как провал финального задания.

Раскол назревает

К моменту, когда группа готовилась войти в третий, самый опасный участок коридора, между её членами уже не было прежнего единства. Сонхун, обычно первым настаивавший на неукоснительном следовании протоколу, теперь колебался — Сону стал первым, кому он признался, что не уверен, хочет ли по-прежнему быть тем, кто выполняет любой приказ без вопроса. Джейк становился всё более напряжённым по мере приближения к точке маршрута, где, по его собственному смутному подозрению, могли ждать люди, связанные с его старым долгом, хотя вслух этого не говорил никому.

Хисын в этот период проводил у контейнера больше времени, чем когда-либо, и Чонвон, наблюдая за ним, впервые задался вопросом не о том, что скрывает груз, а о том, что с самого начала знал о задании сам Хисын.

Ночь перед третьим переходом

Чонвон не спал. После разговора с куратором, повторившего прошлогоднюю формулировку почти слово в слово, сон не шёл — слишком много раз он прокручивал в голове весь список несостыковок, накопившихся с момента брифинга: странную секретность вокруг груза, маршрут не по уровню допуска, реакцию контейнера на слова Джейка на пограничной станции.

Около трёх часов по корабельному времени он решил пройтись до грузового отсека — без особой цели, просто чтобы развеяться и, может быть, ещё раз взглянуть на показания приборов самому, а не полагаться только на сводки Джея. Дверь отсека была не заперта, что само по себе не было нарушением — доступ к общей зоне наблюдения имел весь экипаж, — но свет внутри уже горел, и Чонвон услышал голос до того, как увидел говорящего.

Хисын стоял вплотную к контейнеру, положив ладонь на его внешнюю обшивку, и говорил тихо, почти неразборчиво — но не в пустоту, не сам с собой, а так, как говорят с кем-то, кто точно слышит. Чонвон уловил обрывок фразы, прежде чем половица под его ногой скрипнула, выдав его присутствие: что-то похожее на «...ещё немного, потерпи, я не могу пока...» — и дальше слово, которое он не разобрал, потому что Хисын уже развернулся на звук.

Несколько секунд оба молчали. Хисын убрал ладонь с контейнера медленно, без резкости, будто не был застигнут врасплох, а просто закончил то, что делал.

— Не спится, — сказал Чонвон, стараясь, чтобы голос прозвучал ровно.

— Мне тоже, — ответил Хисын.

— Ты с ним разговаривал.

Это не было вопросом, но Хисын ответил так, будто был.

— Проверял показания вручную. Датчики иногда врут.

Чонвон посмотрел на панель за спиной Хисына — она была выключена. Ни один прибор не был подключён, ни один экран не отображал данных. Хисын проследил за его взглядом и не сделал попытки оправдаться или объяснить это несоответствие.

— Хисын, — сказал Чонвон тише, шагнув ближе. — Я не собираюсь докладывать об этом куратору. Но я должен знать, с чем мы летим и кто из нас знает больше, чем говорит.

Хисын долго молчал, глядя не на Чонвона, а куда-то в сторону контейнера, будто взвешивал, что можно сказать, а что нет — и было заметно, что решение это не даётся ему легко.

— Я не могу сказать тебе всё, — произнёс он наконец. — Не потому что не хочу. Потому что часть этого я сам узнал только здесь, на этом корабле, за последние два дня. И если я ошибусь в том, что скажу сейчас, это может стоить нам куда больше, чем провал экзамена.

— Тогда скажи то, в чём не ошибёшься, — ответил Чонвон.

Хисын посмотрел на него прямо, впервые за весь разговор, и в его лице читалось что-то, чего Чонвон раньше не видел, — не отстранённость, которую все принимали за его обычную манеру держаться, а усталость человека, который слишком долго нёс что-то в одиночку.

— Меня направили сюда не как ученика, — сказал он. — И этот груз — не первый раз, когда я оказываюсь рядом с чем-то подобным.

Договорить он не успел — по корабельной трансляции прозвучал сигнал готовности к третьему переходу, и время на разговор закончилось так же внезапно, как началось.

Перед третьим коридором

Чонвон не рассказал остальным о ночном разговоре — не потому что хотел скрыть его, а потому что не знал, как объяснить услышанное так, чтобы это не прозвучало как паника без доказательств. Но что-то в его поведении за завтраком перед последним переходом изменилось достаточно, чтобы Сону, чувствовавший состояние людей острее остальных, спросил его напрямую, всё ли в порядке.

— Спроси меня после третьего коридора, — ответил Чонвон, и это был первый раз за всё задание, когда он не дал прямого ответа кому-то из своей команды.

Третий, самый опасный участок маршрута ждал впереди, и с ним — то, ради чего, как оказалось, Академия действительно отправила их в этот полёт.