Конференция

Вечерело. Лайонел, погружённый в тяжёлые мысли, сидел на роскошном атласно-белом диване под перекрестьем прожекторов и пристальным взглядом множества камер репортёров, терпеливо ожидая начала пресс-конференции. Свет софитов безжалостно бил прямо в лицо, микрофоны торчали перед ним подобно чёрным, неестественно распустившимся цветам, а журналисты в первом ряду, перешёптываясь, настраивали диктофоны — обычная, до боли знакомая картина. Он видел её сотни раз, однако сегодня всё складывалось иначе. Сегодня он занимал место человека, который пришёл за победой, но упустил её на самых последних метрах дистанции — и зал, казалось, физически ощущал эту гнетущую неловкость.

Он никогда не любил пресс-конференций. Не потому, что боялся камер — просто не видел ни малейшего смысла рассказывать о гонке тем, кто ни разу в жизни не сидел в тесном, душном кокпите болида. Журналисты пишут свои статьи, болельщики неустанно комментируют в социальных сетях, эксперты скрупулёзно разбирают по косточкам каждый его манёвр — но разве это одно и то же? Подобное нужно пережить лично, прочувствовать каждой клеткой, и никак иначе. Какой вообще смысл объяснять этим стервятникам из СМИ то, что им никогда не понять? Это внутреннее, почти физическое понимание всё сильнее скребло Лайонела по затылку, вызывая глухое раздражение.

Слева от него расположился Д. И. Хоуквинг. Победитель. Однако сейчас он вовсе не выглядел как человек, который только что одержал победу в финале сезона. Эйфория сошла с него удивительно быстро, оставив после себя лишь спокойную, безмятежную удовлетворённость. Он откинулся на спинку стула, сцепив пальцы на животе, и смотрел в зал без тени улыбки — с выражением полного, безраздельного контроля над ситуацией. Временами его взгляд смещался в сторону Лайма, но смысл этого изучающего взгляда молодой гонщик так и не уловил, предпочитая просто игнорировать чужое внимание. Русского парня грызли совершенно иные мысли — ссора с девушкой теперь не отпускала его ни на минуту.

На трассе они были непримиримыми соперниками. Здесь же, за этим длинным столом, они превращались всего лишь в двух гонщиков, сделавших всё, что было в их силах: один — чуть больше, другой — чуть меньше.

Справа от Лайма сидел Мауди Гауппе — третий призёр, парень из Alpine, которого пилот почти не знал. Они изредка пересекались в паддоке, вежливо кивали друг другу, но не более. Гауппе что-то увлечённо обсуждал с ассистентом, поправлял микрофон, улыбался кому-то из знакомых журналистов. Лайм рассеянно смотрел на него, вспоминая недовольный взгляд китайского гонщика во время церемонии награждения, и с горечью думал: как можно сейчас улыбаться, когда ты сегодня не первый? А затем, с ещё большей горечью, вспомнил, что сам он тоже не первый.

— Дамы и господа, добро пожаловать на пресс-конференцию! — громко, с наигранной торжественностью объявил ведущий. — Сегодня с нами победитель Гран-при Маями — Д. И. Хоуквинг! Второе место — Лайонел Ландыш! И, наконец, третье место — Мауди Гауппе!

Журналисты зашумели, сотрясая воздух бурными аплодисментами. Лайм, однако, не поднял головы. Конференция только началась, а ему уже было невыносимо тошно. Вспоминая недавние слова Ико, он тяжело вздохнул. Где ему взять силы, чтобы достойно пережить этот публичный допрос?

— Лайм, первый вопрос к вам! — репортёр в первом ряду подался вперёд всем корпусом. — Второе место в финальной гонке — это невероятный результат для новичка. Скажите, вы сами ожидали подобного?

Лайм медленно, словно нехотя, поднял свои покрасневшие, воспалённые глаза. Нашёл взглядом того, кто задал вопрос: молодой парень в синем пиджаке, с зажатым в руке диктофоном — весь из себя серьёзный, значимый, нетерпеливый.

— Нет, — коротко, с ледяным спокойствием ответил Лайм. — Не ожидал.

Вопрос так и повис в воздухе, не долетев до цели. Журналист явно ждал продолжения — развёрнутого ответа, бурных эмоций, хотя бы дежурных благодарностей. Но Лайонел молчал. Он сказал ровно то, что думал — чего ещё от него хотят эти люди?

— Но вы, наверное, разочарованы тем, что не смогли догнать Ястреба? — попытался уточнить репортёр, не желая сдаваться.

— Несомненно.

— Вы считаете, что та атака по внешнему радиусу была ошибкой?

Лайм задумался на мгновение. Провёл языком по разбитой губе. Саднило до сих пор, да ещё и во рту, как назло, всё пересохло. Для ответа на этот вопрос ему потребовалось сделать небольшой глоток воды.

— Нет, — ответил он, глядя репортёру прямо в глаза. — Атаковать было нужно. Да не прокатило, но я не жалею о своём решении.

Он снова поймал на себе любопытный, изучающий взгляд Хоуквинга. Чего тот этим добивается — чего он хочет?

Вопросы посыпались дальше словно град, без остановки. Про резину, про стратегию, про команду, про то, как Лайонел оценивает свой первый полный сезон. Он отвечал односложно, сдержанно: «да», «нет», «возможно», «посмотрим». Голос его звучал пустовато, отстранённо, словно говорил не он сам, а заведённая механическая кукла. Парень отвечал на чистом автомате, потому что мысли его витали где-то далеко отсюда.

Они были в совершенно ином месте — там, где от него ушла Ико. По прошествии нескольких мучительных часов их ссора теперь казалась ему до боли мелочной, ничтожной, не стоящей и выеденного яйца. Девушка ведь действительно сделала для него так много. Весь этот долгий сезон она была его опорой и надёжной поддержкой, а он позволил слепому гневу затуманить рассудок и бесцеремонно обесценил всю её помощь. Не в её же поступках крылась причина его поражения, так чего же он так на неё взъелся и бездумно оттолкнул прочь?

«Ты сам себе враг», — навязчиво, заевшей пластинкой крутилось в голове.

Внутри у Ландыша всё болезненно сжалось и скрутилось в тугой, горячий узел. Стало совсем тошно. Ему отчаянно, почти физически захотелось увидеть Ико прямо сейчас, сию минуту. Он уже перестал понимать, что его огорчает больше: ссора с любимой или позорный проигрыш в финале сезона. Сердце не давало однозначного ответа.

— Лайм, вопрос от Sky Sports, — ведущий вновь взял слово. — Многие болельщики обратили внимание на вашу крайне эмоциональную реакцию после финиша. Вы разбили свой любимый шлем и повредили руку, выплёскивая накопившиеся эмоции. Не боитесь, что подобное поведение негативно скажется на вашей репутации?

Лайм поднял голову. Посмотрел прямо в чёрный объектив камеры — в тот самый красный огонёк записи, который неумолимо фиксировал каждое его движение. Вспомнил, как яростно швырял шлем и исступлённо бил кулаком по барьеру, а матерился так, что запись потом мгновенно разлетелась по всем социальным сетям.

— Мне плевать на репутацию, — отрезал он жёстко. — Я пришёл сюда побеждать. Я гонщик, а не политик. Когда проигрываю — я злюсь. Если кому-то не нравится, пусть не смотрят.

В зале повисла тяжёлая, давящая тишина. Кто-то нервно кашлянул в заднем ряду, кто-то принялся взволнованно перешёптываться. Прокрутив в голове только что сказанное, Лайонел с внезапно понял, что сильно, очень сильно облажался. Следовало быть куда аккуратнее в выражениях, когда вещаешь в прямом эфире на всю страну.

— Вопросы к Хоуквингу, — сухо объявил ведущий, нарушая мучительную паузу.

Ястреб взял микрофон, слегка подался вперёд. Его ожидал ровно тот же пул вопросов, что и Лайма: подготовка, гонка, шины, команда — ничего нового, ничего неожиданного.

— Гонка была тяжелой, — начал он спокойно. И вдруг, неожиданно для всех, развернулся к соседу всем корпусом. — Лайм показал отличную технику, чем вызвал панику у всей команды, включая меня. Он определенно заставил сбросить холодный пот на последних кругах.

Лайм дёрнул щекой, но предпочёл промолчать. Ястреб не настаивал на ответе — просто снова повернулся к залу, принимая следующий вопрос.

— Хоуквинг, что вы скажете об атаке Лайма на последнем круге? — раздался чей-то голос. — Стоила ли она того, на ваш взгляд?

Ястреб пожал плечами с лёгкой, едва заметной усмешкой.

— С точки зрения шанса на победу — стоило, безусловно. Это был риск, и сейчас я не удивлен, что именно "темная русская лошадка" Хаас решился на него.— Он снова скосил глаза на соседа. — Но, друг мой, в следующий раз давай хотя бы возьмёшь обгон по внутреннему кругу?

В зале осторожно засмеялись. Не над Лайонелом, скорее вместе с ним или, по крайней мере, стараясь не задеть его. Тот не засмеялся, но плечи его чуть опустились, словно с них сняли часть непосильной тяжести. Напряжение никуда не ушло, но хотя бы немного ослабло — как туго натянутая резинка, которую наконец перестали тянуть.

Ястреб перехватил следующий вопрос, предназначавшийся было Лайму, с естественной лёгкостью бывалого трибуна.

— Не стоит так спешить с вопросами. Задайте его сами себе — стали бы вы так рисковать? — спросил он у самого репортёра, прищурившись. — Верно, нет. Пока многие команды сейчас играют аккуратно, Лайонел сыграл по-крупному. Не выиграл позицию и не проиграл физике, несмотря на риски. И как минимум это, по моему мнению, доказывает, что Хаас — серьёзный противник, а их пилоты умело играют на нервах соперников.

Сказанное им не фонило дешёвым пафосом, но он определённо перетянул на себя всё внимание зала. Журналисты потянулись к нему с вопросами, как магнитом, и он отвечал развёрнуто, с лёгкой, умной иронией, не позволяя себе лишнего. Так продолжалось до тех пор, пока не пришла очередь Гауппе поведать о собственных впечатлениях, однако эту часть Лайонел полностью пропустил мимо ушей, погрузившись в себя.

Пресс-конференция неумолимо катилась к финалу.

— Последний вопрос, — объявил ведущий, выдерживая театральную паузу. — Ко всем троим сразу: оцените свой сезон одной единственной фразой.

Гауппе начал первым, и в тот самый миг его улыбающееся всю конференцию лицо вдруг приобрело неожиданную серьёзность, какую-то сосредоточенно-отстранённую, словно он на мгновение заглянул в самого себя.

— Было весело, — произнёс он сухо. — Но точно не мне.

Он усмехнулся собственной фразе с той спокойной иронией, которая доступна лишь людям, привыкшим принимать удары судьбы без излишней драматизации. Да, он проиграл. Но жизнь на этом не заканчивается, и он, в отличие от многих, это прекрасно понимал. Он был явно расстроен не меньше Лайма, но, видимо, принадлежал к той редкой породе людей, которые не разводят публичную тоску и не выставляют напоказ свои разочарования. Коротко кивнув самому себе, будто подводя внутреннюю черту, он откинулся на спинку стула и больше к этой теме не возвращался.

Лайм скользнул по нему мимолётным взглядом. И с непривычным для самого себя удивлением отметил, что Гауппе вообще признал своё поражение вслух и сделал это без трагичного надрыва, которым так часто грешат проигравшие. Просто сказал, как есть. В этом было нечто такое, чему Лайм, поглощённый собственными терзаниями, ещё не научился, но уже начал понемногу завидовать.

Тем временем Ястреб, нахмурившись в недолгих, но глубоких раздумьях, наконец выдал:

— Стабильность — это, конечно, хорошо, но смертельно скучно. Порой внезапные, обидные проигрыши в сотню раз интереснее любых подиумов.

Зал засмеялся.

Все головы повернулись к зеленоволосому гонщику. Лайм медленно поднял голову, поймал взгляд Ястреба. Тот чуть кивнул, приглашая наконец ответить, не выпадать из разговора.

— Сезон закончен, — тихо, но твёрдо сказал Лайм. — А я — ещё нет.

Ястреб улыбнулся краем губ одобрительно, почти по-отечески.

— Хорошая фраза, — сказал он совсем тихо, так, чтобы микрофоны не взяли.

— Спасибо всем за внимание! — подвёл итог ведущий под нестройные аплодисменты.

Журналисты захлопали. Пресс-конференция завершилась.

Лайм поднялся, сделал тяжёлый шаг к выходу, но в дверях его негромко окликнул голос победителя:

— Лайонел.

Он обернулся. Ястреб нагнал его в несколько широких шагов.

— Не нагружай свою голову мрачными мыслями попусту, — сказал он, глядя прямо в глаза. — Все мы через это проходили, поверь. Если не умеешь достойно проигрывать — никогда не сможешь по-настоящему побеждать. Запомни это на будущее.

Лайм хотел сказать «спасибо», но подавился собственными словами. Если бы он их произнёс, это прозвучало бы чересчур фальшиво. Пришлось просто молча кивнуть.

— Ах да, и ещё, — добавил Ястреб, чуть помедлив. — Нам не удалось толком поговорить до награждения. Я хотел сказать тебе лично, что мне очень понравилось гонять с тобой в этом сезоне. Понимаю, ты ожидал совершенно иного завершения — и имел на это полное право, но, согласись, опыт вышел хороший. Ты достойно продолжил дело Чака как основной пилот. Так что… спасибо тебе.

— Этот сезон меня многому научил… — пробурчал Лайонел, машинально почесывая затылок, — это уж точно…

— Приятно слышать, — со смешком кивнул Хоуквинг, но тут же спрятал улыбку, став серьёзным. — Однако я прекрасно вижу, что ты всё ещё подавлен.

— Сегодня был тяжёлый день, я немного устал… — виновато отмазался парень. — Да и так, с девушкой успел повздорить.

— Хм-м-м… дела сердечные? — протянул шатен, складывая руки на груди. — Тогда мучить не буду. Просто обменяемся парой слов в другой раз, когда оба будем посвободнее. Нам есть о чём поболтать.

— Да… без вопросов.

— Вот и договорились.

Ястреб протянул Лайму руку, предлагая крепкое рукопожатие. Тот, замешкавшись на мгновение, всё же принял её, отринув прочь последние крупицы собственного недовольства и глупой гордости.

— Рассчитываю увидеть тебя в следующем сезоне с полноценным реваншем, Лайм.

— Я буду стараться изо всех сил, чтобы не ударить в грязь лицом, — уже серьёзно, почти чеканно ответил парень.

— Я ни секунды в этом не сомневаюсь, — кивнул Ястреб с неподдельным уважением.

Лайм вышел в полутемный коридор. Пресс-конференция осталась позади, где-то далеко-далеко. Впереди была ночь, пустой отельный номер и тот самый разговор, который ему предстояло продолжить — с самим собой и с Ико. Но сейчас, идя по длинному коридору, он чувствовал только одно: он не один. Даже когда, казалось бы, вся фортуна обнажила против него свои острия мечей.