Конец всеобщего интернета

"Долго разделённое соединится, долго соединённое разделится". Так начинается "Троецарствие" и именно так я воспринимаю происходящее сейчас вокруг глобального интернета. Интернет становится суверенным — всё больше похожим на средневековые феодальные государства, а не на единое пространство. И я говорю не только про Россию, Иран или Китай. Европа и США тоже реагируют на этот тренд. Потому что медиа — функция общества, а общество, построенное на модели всеобщего благосостояния, переживает кризис и распадается на локальные формы. Интернет просто следует за этим.

Это общество существовало на Западе и в его сфере влияния. Послевоенный порядок, который Вольфганг Штрек описывает как форму демократического капитализма, дал несколько десятилетий роста доходов, расширения среднего класса и общего горизонта потребления. Именно эта форма произвела массовую аудиторию: население, готовое к 2010-м смотреть одно кино и покупать один и тот же шампунь хоть в Сан-Франциско, хоть в Пекине, Москве, Первоуральске или Габороне. Глобальный интернет довёл эту форму почти до абсолюта. Но в последнее время кризис стал явным. Универсальный субъект, на котором держалась универсальная аудитория, начал расщепляться на локальности.

Медиа всегда были функцией общественной формы. Газета девятнадцатого века — функция национального государства, телевидение середины двадцатого — массового потребления. Глобальная сеть была функцией мира, который мыслил себя единым и стремился к планетарному среднему классу. Теперь она следует за этим миром в его кризис.

То, что мы наблюдаем, можно описать через старую историческую схему, предложенную Арнольдом Тойнби в „Постижении истории“: универсальные государства возникают не в фазе роста цивилизации, а ближе к её надлому и распаду. Римская империя в этом плане классический пример: универсальное государство эллинской цивилизации, сложившееся после периода её внутренней смуты и политического истощения. В этой перспективе глобальный интернет тоже может выглядеть не как вечная форма, а как поздняя универсалистская конструкция модерна.

Гонконгский философ Юк Хуэй в книге „Вопрос о технике в Китае“ вводит понятие космотехники: технология всегда вырастает из конкретной культуры, из её представлений о мире и должном порядке вещей. Универсальной технологии нет. То, что мы называли «интернетом» в единственном числе, было технологическим порядком одной цивилизации — Pax Americana, на короткое время предложенным всем как нейтральный. Сейчас разные миры снова выстраивают собственные режимы отношений между государством, человеком и информацией.

Форма, к которой всё движется, знакомая. Квазифеодальная. 

Юрисдикции функционируют как герцогства: разрешённое в одном запрещено в соседнем, и платформа приносит вассальную присягу местному сюзерену, чтобы остаться. В Великобритании Apple после конфликта вокруг правительственных требований к доступу к защищённым данным прекратила возможность включать Advanced Data Protection для новых пользователей. В Иране выстраивается многоуровневая модель доступа, где часть профессиональных и официальных групп получает привилегированные режимы подключения, а большинство более ограниченный контур сети. Европа строит регуляторные стены. США строят свои — через контроль над ключевыми технологическими узлами. Каждое герцогство со своим правом, своими святынями и своим списком ересей.

Между герцогствами остаются аналоги пограничной торговли — VPN, Telegram, дарк-интернет, спутниковый сигнал, обходящий юрисдикции, но принадлежащий частному лицу. Чистого феодализма не бывает: даже в самые закрытые эпохи существуют купцы, переходящие границы, и монастыри, ведущие переписку, не обращая внимания на границы.

При этом инфраструктурная интеграция никуда не исчезает. Капитал, вычисления и культурные формы продолжают циркулировать глобально.

Фрагментируется не сама связанность мира, а представление о едином общественном теле внутри этой связанности.

В модернистской картине мира глобальное и локальное казались достаточными координатами. Эта картина, кажется, больше не держится. Мир, совсем недавно казавшийся единым пространством, в действительности — множество конфликтующих способов обитания. Интернет, обещавший свести их в один мир, всё чаще становится инструментом их различения.

Тоска по единой сети понятна. Это тоска по единому универсальному обществу всеобщего благосостояния. Но обещание, вложенное в неё, принадлежало конкретному историческому моменту, и момент прошёл. Глобальная деревня Маклюэна обещала, что мы все будем знать друг друга. На деле она дала возможность не знать никого — «все» и «никто» совпадают по объёму. Возвращение мозаики возвращает различимость мира, вместе с её ограничениями.

Дальше — работа внутри своего, с редкими караванами между чужими, с пограничной торговлей и с пониманием, что мозаика для человеческих обществ скорее обычна, чем исключительна. Сеть теряет одно из своих свойств — всеобщность. Исторические формы редко исчезают без остатка, чаще они пересобираются в иной последовательности. Мы наблюдаем этот переход изнутри, не имея дистанции, которая обычно нужна для понимания эпохи.