Конец?

— Лео, — на выдохе произнес Кливленд, — Ты точно этого хочешь?

— Хочу.

— Я тебе этого не прощу. Не нужно жертвовать всем, что у тебя есть, из-за чувства вины. Если бы я хотел, то занимался в другом месте. В моём уходе из спорта нет ни капли твоей вины. Тебе нравится балет, я знаю. Ты…

— Время — не вода, — перебил Кагер.

 Партнер ничего не сказал. Только смотрел и уже на Леона с надеждой. 

Кагер не умрёт физически. Хуже. Оборвётся то, что заставляло его каждый божий день вставать с кровати и перед лицеем ехать на тренировку, а после занятий обратно.

Он не успеет попрощаться.

Он перестанет быть собой, стоит прозвенеть последней ноте.

Рухнет всё, к чему он так долго шёл.

Под неодобрительный хмык Кливленда парень вылез из мыслей и поднял взгляд. Маккинзи заговорил первым.

— Прости. Это твоя жизнь и твои решения всё же важнее. Но могу я помочь? Хоть как-то…

— Посидеть за кулисами со мной подойдёт? — нехотя предложил танцор. Последний выход — интимная вещь. Которую нельзя делить. Даже с самыми близкими людьми. 

— Прекрасно, — он кивнул, в глазах мелькнуло что-то тёплое, ведь он сможет побыть рядом с любимым человеком в такой важный момент.

Тишина давила. Вроде обсудили, а вроде всё стало только хуже. Вскоре Кливленд отошёл куда-то вглубь дома, оставив Леона наедине со своими мыслями

***

К слову, сидели они в доме семьи Маккинзи. Клив надеялся образумить парня и не дать ему потерять всё, к чему тот шёл все эти годы.

Всё же это просто конец карьеры… Все рано или поздно заканчивают.

Мысль не спасала.

Долго валяться в тишине не получилось. Удивительно, но обычно не тактильный Лео в объятиях спутника часто превращается в котёнка, жадного до ласки.

Сейчас Маккинзи просто лёг рядом — и Лео сам придвинулся. Уткнулся носом в ключицу, вдохнул запах знакомого геля для душа, закрыл глаза. Рука Клива легла на затылок, пальцы зарылись в волосы. Мягко, почти невесомо.

— Только мурчать не начни, — шепнул Клив, целуя в лоб. 

— Не буду, — согласился тот.

***

Подготовка шла полным ходом. Все уже размялись и готовились к выходу на сцену. Среди танцоров, тренеров и прочих людей, без которых театр перестаёт быть театром, за кулисами было не протолкнуться.

Кто-то повторял поддержки, другой в наушниках монотонно считал такт: «раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь», третий занимался дыхательной гимнастикой.

Леон не был ни одним из них. Он сидел на шпагате в своём отдельном уголке, но не один, не с напарником, а с Кливом.

Кливленд волновался не меньше остальных, но держался лучше тренеров. Он стоял у стены, сложив руки на груди, и просто смотрел. Без советов, без лишних слов — только присутствовал.

— Ты прекрасен. Всё получится, я уверен, — мягко повторял он уже который раз.

— Я постараюсь для тебя.

— Для себя, — мягко поправил Клив.

Лео дёрнул плечом, но ничего не ответил. Потянулся за пуантами.

Кливленд оказался быстрее. Он опустился на колено прямо на грязный пол закулисья, взял пуант в руки и начал завязывать ленты. Медленно, аккуратно, будто делал это всю жизнь.

Лео смотрел на его макушку и не мог пошевелиться.

Это было одним из самых интимных моментов за всю жизнь танцора. Вроде простой жест, но сколько в нём скрыто.

— Мама бы тобой гордилась, — тихо сказал Клив, не поднимая головы.

— Не уверен…

— Зато я уверен. Ты всё сможешь. Не в первый раз на сцене с этой ролью.

Он закончил, затянул узел, провёл большим пальцем по щиколотке — там, где косточка уже натёрта старой мозолью. И только потом поднял глаза.

Два коротких стука в дверь — и парни уже по разные стороны комнаты. Клив отступил к стене, Лео встал, одёрнул пачку.

В гримёрку зашла напарница и напомнила: Две минуты.

— Ну, я пошёл? — уточнил Кагер. 

— Постой-ка.

Тёплые руки легли на тонкие плечи Одетты-Одилии, а после губы невесомо коснулись макушки. Прямо там, где расходятся чёрные перья парика.

— Теперь можно, — пробормотал Кливленд. 

Вдох-выдох.

Скоро всё это закончится.

***

Заиграли первые ноты «Лебединого озера».

«Раз, два… семь, восемь», — считал про себя танцор, чтобы не потерять такт.

Медленно, но верно добравшись до третьего акта, силы начали покидать его. Ноги гудели, спина ныла, но это было привычно. Пусть он завалит хоть весь акт, но фуэте должны быть идеальными. Иного Кагеру не простит никто. Даже он сам.

Но у судьбы были другие планы.

Громкие овации зала только сильнее взволновали. Сейчас им восхищаются, но стоит оступиться или не докрутить — театр заполнится недовольным гулом.

Первые две восьмёрки шли удивительно легко. Даже пуанты не ощущались на ногах. Судорога дёрнула икру. Он закусил губу, пытаясь перетерпеть, но мышцу выкручивало сильнее.

«Шестнадцать», — продолжил считать он. 

Он уже не крутился — он падал в штопор, цепляясь за равновесие зубами.

Семнадцать.

Взгляд соскочил с люстры. На секунду, всего на секунду, он встретился с глазами Клива.

И всё.

Точка потеряна.

Мир поехал. Потолок, зал, софиты — всё смешалось в одно цветное пятно. Парень попытался удержаться, выставить руку, но нога подкосилась.

Он не упал красиво. Он просто осел на пол, как старая кукла, чьи шарниры давно износились. Колено глухо стукнуло о деревянный пол.

Боли не было. Только звон в ушах и этот проклятый свет в глаза.

Все затихли.

Музыка оборвалась не сразу. Дирижер дал знак слишком поздно.

Занавес начали опускать.

Краем глаза видел, как тяжёлый бархатный занавес медленно ползёт вниз, отрезая его от зала, от аплодисментов, от жизни.

Провал.

Леон упал и не смог даже красиво сделать это. 

Он слышал только стук собственного сердца — оглушающий, рваный, точно в такт той музыке, что уже стихла.

Неужели всё закончится именно так?

***

Даже противный запах спирта, присущий медкабинету, не стал толчком. В ушах парня всё ещё стояли ноты.

Кто-то, по всей видимости Кливленд, копошился в тумбочках. Тренер стоял у стены, скрестив руки на груди, и молчал. Смотрел не на Лео, а в пол. На свои старые разношенные балетки, которые носил уже лет десять.

Хлопок двери заставил Кагера поёжиться. Тренер вышел. Не удивительно: после новости об уходе он стал больше курить, будто хотел умереть от болезни лёгких быстрее, чем потерять танцора.

— Лео? — тихо позвал Маккинзи.

Лео не отозвался. Он лежал на кушетке и смотрел в потолок. Глаза открыты, но пустые.

— Больно?

Ответа не последовало. Клив уже хотел повторить, но заметил, как он едва видно кивнул.

Адреналин отпустил. Боль пришла и при этом самая настоящая, физическая, от носка до колена 

Клив не мог помочь совершенно ничем. Он просто сел рядом на край кушетки и молчал. 

Тишина в медкабинете была другой, не театральной. Здесь не шумел зал, не шуршали актеры. Тишина. Могильная. 

Дверь вновь открылась. Тренер вернулся, от него пахло дымом.

— Доигрался, — голос тренера был сухим, но совершенно безэмоциональным, — Но если это было задумано, то ты отвратительно воплотил идею.

— Знаю, — тихо ответил Лео.

— И что теперь?

— Забуду всё это как страшный сон уже завтра, — тихо ответил он. 

Тренер хмыкнул. Подошёл ближе, сел на стул у стены. Достал пачку сигарет, повертел в пальцах и убрал обратно.

— Только не пожалей потом, Лео.