Коммутатор

Телефонистка: Министерство внутренних дел, доброе утро. На какой добавочный номер вас переключить?

Аксель: Двести десятый. Борленги. Поторопитесь, девушка.

Уставшая телефонистка узнала этот голос.

Телефонистка: Я соединю вас с канцелярией.

Аксель: Постойте, это дело требует немедленного вмешательства..!

Раздались серия щелчков и затишье. Аксель давно перестал видеть в телефонистке человека. Телефонистка играла в кости с вечностью, перебрасывая звонок на канцелярию. А та, в свою очередь, поднимала трубки по настроению, либо отнекивалась и посылала еще куда-то.

И пускай этот вопрос почему-то решался чиновниками, и по какой-то причине был доверен в бесспорно надежные руки аргентинцев, все же он имел даже не государственный, а мировой характер.

Только вот министр Борленги, случайно или нет, не предусмотрел в своем новом расписании окошко на подписание столь важного документа, и теперь Акселю приходилось каждый день дозваниваться до министра с просьбой, "требующей немедленного вмешательства".

Однако Аксель был уверен в исключительности своей роли в функционировании мироздания, тем более когда это родовое дело перешло к нему в руки вместе с злосчастным, пожелтевшим документом.

Телефонистка: Не кладите трубку, пожалуйста.

Ее голос давно стал воплощением лицемерия, тогда как ее невежество обрекает остальных на неопределенность.

Телефонистка: Внутренний номер не отвечает, хотите оставить сообщение или перезвоните позже?

Аксель: Продолжайте соединение.

Щелчки и тишина. Но тишина – это всего лишь последствия легкомыслия телефонистки, Борленги и всех прочих бюрократов, не знающих истинных законов неделимости субъекта. Пока она скучала у коммутатора, мир за окном Акселя терял свои очертания, искажаясь под тяжестью этой неопределенности.

Аксель: Если я положу трубку сейчас, я никогда не найду дорогу обратно к утру.

———————————————————

Очарованное стройностью, человечество все больше забывает,что это стройность замысла шахматистов, а не ангелов.

— Хорхе Луис Борхес, «Тлён, Укбар, Orbis Tertius»

Идеалист: Твоей розе не хватает... сопричастности. Ее лепестки могут выступать символом эгоизма, так как требуют к себе бережливого, исключительного отношения.

Парацельс: Роза – испытание верой. В ней заключен парадокс: она – венец самолюбия, но в то же время и высшее проявление гуманизма.

Идеалист: Именно поэтому она так опасна. Сломав её стебель, вы рискуете сломать человека.

Парацельс: (После долгой паузы) Скажи мне... в какой по счету раз мы входим в этот лабиринт определений? Когда наше самолюбование стало выше творчества?

Идеалист: Полагаю, в тот самый миг, когда мы вступили в опасную игру разума, борьбы воспоминаний и... здравого смысла.

Захир: В любой игре побеждает лишь сама игра, а игроки проигрывают, потому что их подлинные цели подменяются целями игры. Но здесь... здесь у игры нет даже финала. Если нет цели, то кто мы – участники или просто декорации в чужом сне?

Идеалист: Цель игры...

(дзынь-дзынь-дзынь)

Телефонный звонок вспорол тишину.

(дзынь-дзынь-дзынь)

Заключенный поднимается со стула.

(дзынь-дзынь-дзынь)

Он берет трубку с облезшей краской.

Аксель: Алло? Наконец-то... Тишина из телефонной трубки стала почти осязаемой.

Аксель: Запишите: Аксель Кинтерос, внутренняя безопасность. Мне не нужны ваши оправдания, мне нужен Борленги. Немедленно. Скажите ему, что Кинтерос ждет подписи на документе «Завтра».

Захир: Анхель Борленги... Министр, чье имя истлело в архивах еще полвека назад.

Алеф: Здравствуйте, сеньор Кинтерос.

Аксель: Не могли бы вы поторопиться? Если министр не поставит подпись, следующий день никогда не наступит!

Идеалист: Какое любопытное утверждение.

Алеф: Произошла ошибка. Я не работник канцелярии.

Аксель: Почему вы медлите? Вы не понимаете... Если перо не коснется бумаги до полуночи, рассвет просто не найдет повода случиться. Вы когда-нибудь видели пустой календарь? Без этой подписи мир останется застывшей во времени массой. Никто не проснется. Никто не вспомнит, как зовут его пса.

Мерлин: Нелепица. Этот простак слишком возомнил о своем клочке бумаги, если воображает, будто тот вершит судьбами мира.

Алеф: Вы полагаете, что подпись министра каким-то образом влияет на ход времени?

Аксель: (С усмешкой) Время – это привычка, сеньор. А привычки нужно подтверждать. Нечто столь протяженное не может длиться само по себе. Чтобы наступил «вторник», кто-то, наделенный властью, должен признать его законным преемником «понедельника». Иначе мы просто растворимся в неопределенном "настоящем", тогда как будущее так же реально, как мысль о нем.

Парацельс: А, человек, отрицающий объективную реальность. Тогда какова же для него сущность этого мира?

Мерлин: У мира нет сущности.

Идеалист: Тем не менее, судя по его акценту коколиче и неосведомленности о смерти министра Борленги, этот человек звонит нам прямиком из сороковых годов.

Парацельс: Выходит, следующий день действительно не наступил, но только для него самого.

Идеалист: Какое таинственное обстоятельство! Возможно, его глубокая вера в связь подписи и течения времени смогла изменить реальность настолько, что он оказался заперт в телефонной будке.

Идеалист: Только истинный житель Тлёна смог бы уверовать и подчинить реальность своему убеждению.

Захир: Философия Тлёна любопытна и своеобразна. Однако же... противоречива. Их вымышленная идеология не может работать на нашей реальности.

Мерлин: Вера в один единственный субъект, объединяющий и подчиняющий все существующие субъекты? Все это глупые сказки. В таком мире не существует аксиом и каких-либо классификаций.

Алеф: Если вам нужна символическая подпись министерства, станьте им самим.

Аксель: Стать... самому?

Аксель: Вы предлагаете мне упразднить дистанцию между тем, кто просит, и тем, кто дарует.

Аксель: Тот, кто держит трубку, и есть тот, кто должен разрешить рассвету наступить.

Аксель: Я, Аксель Кинтерос... исполняющий обязанности вечности... Ввиду отсутствия иного божества, настоящим подтверждаю преемственность дней. Сего числа. Без срока давности.

В трубке раздаются короткие, гулкие гудки, напоминающие удары пульса.

Идеалист: И какова же теперь его сущность?

После долгого затишья голос Алефа ударяется о маску.

Алеф: Никакой. Он растворился в собственном росчерке.