Комфортные улицы — разводка.

Автор: Андрей Ухнов

Давайте проведем мысленный эксперимент. Мы возьмём вот эту картину Шульженко с сортиром и попробуем сделать там ремонт. Поколупаем кал со стен, покрасим их рельефной бежевой красочкой, заменим окошко на пластиковое, положим плитку, наймем уборщицу. Позовём зарубежного дизайнера интерьеров, чтобы он поделился международным опытом по организации перегородок. Унитазы, ведра, бело-голубоватый стерильный свет.

Как изменятся при этом совки с картины? Будут так же кряхтеть через холст? Раскидывать бумажки? Курить? Да нет, в какой-то момент перестанут. Они же не делают этого, скажем, в коридорах гос. учреждений. Есть некоторый порог, чувство уместности. Один, может, на пьяную голову залезет, нагадит мимо, но если уборщица работает там на постоянке, если менеджмент устроен - уберет, и это не станет системой, не подпадет под закон разбитых окон.

Но перестанут ли они быть от этого совками? Ясно, что картины Шульженко передают нам не просто «реалистичный» пейзаж, не фотографию, не людей в локации, а нечто более глубокое внутри людей, их интенцию, бессознательное качество, проецирующееся на явный план только их свинским видом. Что-то, что побуждает их так себя вести. 

И само это качество оттого, что локация перекрасится, и они будут вынуждены не вести себя по-свински, не будет искоренено. Этого, очевидно, недостаточно. Само по себе поведение советского человека строится не на бессмысленном мазании стен калом, это обусловлено сложной психосоциальной логикой, в которой, может, даже есть своя правда. Это и ресентимент, и возвращение потаенных желаний и мыслей в тоталитарном строе в местах уединения, и хозяйственный фактор советского общества, где нет ничего, что тебе действительно принадлежит, а значит, следить за порядком в чем либо бессмысленно и т.п.

Ясно, что установленный насильно порядок, ремонт в сортире, убеждения, поддерживающие эту логику, не исправит, не решит глубинных закономерностей совка. Более того, на других картинах Шульженко мы видим тех же совков, но в других антуражах. Хорошо, давайте покрасим советский универмаг в х5 ретейл, портвейн поменяем на вино и хороший крепкий алкоголь, поставим ментов, не дающих собираться в кучи, чтобы держать улицы в чистоте, наливайки заменим на КБ. Ну что, совки теперь другие люди? Нет же. 

Хотя, как ни странно, совки-то только и рады чистоте вокруг, довольны, что кал за ними старательно подчищают, а чего бы им не быть радостными? Их, а во многом наша общая интенция, изначально не в том, чтобы все засрать, обмазать, скорее наоборот, от жизни говеной и хочется намазать стену калом, нацарапать что-то, сообразить на троих ввиду недостатка денег, нажраться в наливайке подальше от жены и семейной ответственности. Не говно на стенах первым появилось, а интенция его намазать. Поэтому и будут рады, что стало чисто, но источник интенции-то не пропал! Он подавлен сверкающей, гипертрофированной чистотой и порядком.

Также происходит даже ещё более странный, но, опять же, логичный трюк. Совку начинает казаться, (и ему в этом, конечно, помогают), что он не совок, раз вокруг него чистота. Потому что вокруг него сверкает кафель, протираемый уборщицей, потому что капельки мочи не задерживаются на ободке дольше пары часов. Совок может и мнит из себя, может он даже прилично оденется в этот сортир, на эту улицу с КБ, но, подожди, мы только что его видели сидящим в позе орла над каловой дырой в полу, с опухшим синим лицом, выплевывающим бычок беломора, бросающего газету в угол. Или он рос, ходя в такой сортир, смотря на старших, рисующих на стенах калом. И его, простите, отец сидел в позе орла с висящим членом среди каловых обрывков газет, пока воспитывал его. 

Только что в его действиях была причудливая гротескная логика страны с картин Шульженко, а тут вдруг сделали ремонт, помыли кафель и он делает вид, что он совсем другой, опрятный человек. Поверите ему?

Мысль ведь здесь в том, что сама внутренняя логика человека, уклад психического аппарата, приводящий к сценам с картин Шульженко, простирается в конце концов далеко за стены сортиров и кабаков на миллионы км2 необъятной Родины в хамство, в безразличие, в страхи, в презрение к свободе, в насмешки, в комплексы, нанося увечья друг другу и будущим поколениям, создавая незаживающие раны в психике, в которых ковыряются ради манипуляций обществом. Нас же убедили, что достаточно было покрасить стены и всё стало иначе.

Весь этот путь должен был проходить по-другому. В временном промежутке между колхозным сортиром и ремонтом с самим персонажем должен был произойти некоторый терапевтический процесс. Не просто административное вмешательство в ландшафт, а качественное переосмысление принципов, которыми обусловлена его жизнь, причин и мотивов его страхов, обид, желаний, переосмысление интенции мазания стен калом, вникание в суть того, что это вообще было и зачем.

Ну, скажем, пока идёт ремонт, с человеком поощряли бы дискуссию об этом. Действительно, а почему это я хочу плюнуть бычок, если самому мне не нравится грязь вокруг? Появились бы инсайты, новый взгляд внутрь себя, и даже если от интенций он бы не избавился, он бы сдержал их, и ребенку своему примера не подавал бы, не рассказывал бы машинально, со странной, непознаваемой для большей части планеты гордостью какие в совке были туалеты, и как ведер для бумажек не было, и как газетой подтирались. Как-то так, разве это было невозможно?

Но все это было насильно забыто. Теперь даже больше - мазание стен калом объявлено новым историческим смыслом страны, навязываясь как само ядро ее существования. Старательно вытесняемое при сознательной поддержке государства, закрываемое заплатой на заплате прошлое возвращается ещё более болезненно. Немало людей отмечало, что последние события возвращают нас во многом на тридцать лет назад. 

Вот эта дихотомия между ремонтом пейзажа и внутренним миром человека — попробуйте ее.

Нас пытаются её лишить, намеренно поддерживая в сознании единство сущности человека и аккуратности улиц вокруг него, поскольку чрезвычайно выгодно держать человека в заблуждении, будто он уже не совок, а какой-то значимый человек. Потому что если ты совок — ты, конечно, хочешь убежать из совка на угнанном самолёте, разрушить его, ты ненавидишь свою жизнь, и это создаёт поводы для беспокойства. Но когда ты уже не-совок, уже какой-то человек, ради которого, как может показаться, что-то делают, твои требования уже уменьшаются до ничтожных просьб, уточнений, пожеланий. Особенно когда тебе старательно навязывают что-то, что делается — это тебе было нужно, это потому что ты современный человек в похорошевшем городе с комфортным уровнем жизни.

В этом есть ключ ко многим загадкам копиумного поведения людей нашего времени. Оно очень варьируется, но может быть разгадано с этим инструментарием. 

Когда человек начинает сводить всю ценность своей жизни, всё бытие к базовому материальному благополучию, к квартире, еде с доставкой, КБ, не от того ли это, что признание каких-либо еще ценностей: гуманистических, ценности своего соседа, ценности собственного долгосрочного будущего, будущего детей, ценности свободы, ценности, в конце концов, политической; не от того ли что признание важности этих ценностей, (а вместе с тем, боли их потери), не просто будет его личной характеристикой и гражданским мнением, а вынудит оторвать от него частицу самого себя, идентификации, самоощущения в жизни?

Давайте конкретнее. Почему люди агрессивно отвечают на некоторые политические опросы на улицах? Почему так агрессивны возгласы «я не участвую в политике» даже от самых аккуратных и приличных людей? Скажете, человек не понимает, что он в ней так или иначе все равно будет «участвовать», или его близкие «поучаствуют»? Он настолько глуп? Нет, потому что это вопрос не ума, а ощущения, и невозможно не ощущать, когда над тобой стремительно сгущаются вороны. Когда мы видим непонятную агрессию, ответ стоит искать в бессознательных процессах, о которых сам человек себе не отдаёт отчет.

Образ «самого себя» человека был старательно выстроен в нём при помощи пропагандистских нарративов вокруг образа «не-совка», образа человека современного, человека, который имеет значение для государства, вокруг которого преобразуется пространство ради его удобства. Признавая общечеловеческие ценности, такие как политические и гуманитарные, человек признает не провал государства, которое ему подчиняется (и далее последовал бы очевидный вывод о том, что стоит его изменить), а провал свой собственный как личности, провал своего персонального проекта «россиянина», человека «пост-советского», имеющего право на жизнь в самом широком смысле, человека, покупающего акции мосбиржи. Потому что, конечно, в реальности государство ему не подчиняется и делает с ним всё что ему заблагорассудится.

Признавая существование игнорируемых ценностей, помимо аккуратных улиц и материального комфортного базиса, он признает полный провал в остальном, он ощутит, что ничтожен перед левиафаном определяющим его жизнь по принципам одному Богу известным, и ничтожен перед собой, потому что двадцать лет допускал обман, а значит левиафан не только контролирует его жизнь, но и разум.

Он признает, что его жизнь состоит из картонных декораций, если перестанет отрицать и вытеснять полный провал государства, ведь окажется, что человек оказался не просто несовременным гражданином, о котором заботится государство, а вовсе обманутым белым фаянсом унитаза дураком, всё еще совком, живущим в соответствующем отношении к политической жизни (отсюда сопротивление понятию «отношение к политической жизни» как такового, ненависть к соц. опросу, нарочитое пренебрежение), какое было в союзе в годы застоя. Под таким взглядом немудрено становится желание нового российского человека «идти до конца» с государством, ведь страх потери самоощущения близок к страху смерти: представьте обнаружить, что ты был не то что был не прав, а то, что ты не являешься тем, кем ты ощущал себя двадцать лет иллюзорной стабильности. Покушение на государство тесно сопряжено с покушением на само существование личности.

Через эту призму настоящая реформация страны станет для нас не просто разочарованием и переосмыслением горького опыта, он станет разочарованием сначала трагедией советской, которая не была в своё время переварена, а лишь отложена. Это разочарование будет сильнее, чем во время развала, потому что помножится на осознание десятилетий собственного заблуждения, которое будет восприниматься как личная трагедия и личная потеря, если только до общества не будет донесена правда о том, как пропагандистская политтехнология, умело выстроенные умнейшими, но циничными людьми нарративы, играли на его чувствах и представлениях. 

Если, как и раньше, оппозиционные политики станут смотреть на человека как на препарат, на «массы», не заговорят с ним, не обратятся в глубину его болей и потребностей, будут пытаться изолировать его от переработки всей полноты горечи положения, это не только продолжит бесконечный ад и боль травмы общества, но и снова отсрочит переосмысление ошибок, не даст пройти через их принятие, чтобы отойти от «совка» и переизобрести себя, и с каждым разом шанс начать жить в государстве, где власть находится под контролем общества, все дальше. Он и сейчас меньше, чем хотелось бы.

Автор: Андрей Ухнов

Читайте также:

Как государство убило в нас людей? — Кирилл Герт

Наше сообщество: О наболевшем

Наше медиа: О наболевшем / медиа

Поддержать нас / Предложить статью