Колыбельная

.

.

.

Пробираясь в общежития, Лука старался не шуметь.

В комнате было темно, он поскользнулся на чём-то и ударился локтем об угол шкафа, но сдержал звуки и только накрыл ладонью ушибленное место, ненадолго замерев.

На верхнем ярусе кровати вдруг сел Иван. Лука закинул голову и посмотрел на него, различая сейчас только фигуру в темноте.

— Прости, не хотел тебя будить, — прошептал Лука.

— Тогда удачно, что я не спал, — в тон отозвался Иван, придвигаясь к железному борту и укладывая на него локти. — Сколько времени?

— Пятнадцать минут четвёртого…

— Значит, я пялюсь в потолок уже два часа и пятнадцать минут. Завтра на тренировке составлю тебе компанию в сонной команде.

Стоило сказать что-нибудь сочувственное, но Лука не мог придумать, что. Он дошёл до своего яруса постели и сел. Сна не было ни в одном глазу. Наверное, это вина полчашки кофе.

— Что мешает тебе заснуть? — осторожно спросил он, не увеличивая громкости своего голоса. Иван, которого было не видно теперь, вздохнул.

— Есть хочется.

График стал интенсивнее из-за тура, а требования к весу жёстче. Лука долго наблюдал за тем, в каких условиях жили и работали их корейские коллеги, и задавался вопросом, справедливо ли жаловаться на собственные диеты. Однако когда они с Иваном однажды разговорились на эту тему, стало понятно, что это не просто французская избалованность богатой семьи, в которой рос он сам. Напарник поделился, что его детство было довольно бедным (честно говоря, пугающе бедным), но даже тогда он не думал так много о еде, как во время этого тура.

Лука достал из кармана ветровки, которую так и не снял пока, горсть длинных марципановых конфет, обёрнутых в светлые фантики с красными бантиками хвостов. В темноте, разумеется, всего этого было не видно, но Лука запомнил.

Он поднялся на две металлические ступени вертикальной лестницы к удивлённому Ивану и протянул конфеты. Напарник, который, должно быть, не мог определить, что ему дают, всё равно взял. Ощупал, шурша. Лука начал спускаться, но Иван остановил его жестом ради:

— Спасибо тебе.

Это так мило, что он вежливо ответил. Лука улыбнулся и скрылся внизу. В голову пришла мысль о том, что если Вивинос когда-нибудь спросит его, какая атмосфера должна быть между подневольными персонажами в её новом сценарии, то ему будет, что описать.

Куртка легла на спинку стула, уличная одежда сменилась на пижаму. Пришлось повозиться, застёгивая пуговицы на рубашке, потому что пальцы Луки в последнее время стали неметь к ночи, как когда он был ребёнком.

Забравшись под одеяло, он уставился в железный каркас, державший матрас Ивана, и затих.

— Как прошло? — донеслось сверху через несколько секунд.

— Что?

— Встреча.

— О… хорошо, я полагаю? Кажется, мы попрощались на весёлой ноте.

— …

— …

— Ты виделся со своей девушкой?

— Что?..

— Мне кажется, что от обёртки этих марципанок пахнут ароматическим маслом для рук. Можешь не отвечать, извини, если вопрос лишний. Я в любом случае никому не скажу, было это свиданием или нет.

Несколько секунд Лука молчал. Иван не двигался на своём этаже.

— У меня есть к тебе серьёзный вопрос, Иоанн Вечар, — сообщил Лука, глядя вверх и не моргая.

— Ого! И какой же?

— Как ты относишься к людям нетрадиционной ориентации?

Послышался такой звук, словно Иван поперхнулся, а потом скрип и возня. Голова Ивана свесилась со второго этажа, а его тёмные волосы, от природы немного кудрявящиеся и сейчас не выпрямленные, устремились вниз.

— А почему ты спрашиваешь?

— Я не хотел бы отвечать, до того, как ответишь ты, — смутился Лука, который не был готов к такому появлению. Чтобы не вести разговор из слабой позиции пришлось сесть и прислониться усталой спиной к стене.

Иван моргнул в тишине.

— К людям нетрадиционной ориентации, Лючия Беланже, я отношусь— кхм, также, как ко всем остальным.

Лука кивнул.

— Та, к кому я ходил сегодня, любит девушек. Как ты понимаешь, мы не могли бы встречаться, даже если бы мне вдруг пришла в голову такая идея.

Несколько секунд Иван смотрел на него непонятным взглядом. Глаза казались маслянистыми в темноте. Лука отвёл собственные и тихонько вытаскивал нитки из одеяла.

— А, — наконец произнёс Иван, заметив это, — прости.

Его голова исчезла из поля зрения, и Лука невольно вздохнул с облегчением. От того, что в тишине ночи это получилось слишком отчётливым, он прикусил щёку изнутри и напрягся.

— Всё в порядке, — быстро заверил он, хотя и без уверенности. — Вернись.

— Зачем?

— Я не хотел тебя прогонять. Не обращай внимания на моё выражение лица, оно иногда грубое без причины, мне не всегда удаётся контролировать это.

— Лука… Оставь. У меня в любом случае уже кровь приливала к голове, так висеть.

Лука ещё сильнее укусил щёку. Та вечно болела и воспалялась от такого обращения, но это было единственным незаметным для окружающих способом справиться с эмоциями и быстро вошло в привычку после дебюта.

Ему стоило извиниться.

Извинение должно было сработать. Папа всегда говорил ему, что если что-то идёт не так в разговорах с людьми, нужно извиниться за то, что он странный, и это сделает его немного более подходящим для общества. Что-то вроде «Я знаю, что у меня есть проблема, как и ты, поэтому я немного больше похож на тебя».

Хотя Лука и не совсем понимал, какая именно у него проблема.

Но в тот момент, когда Лука открыл рот, снова раздался голос Ивана:

— Спишь?

— Пока нет…

— Можно я позадаю вопросы тебе?

— А?.. Что тебя может интересовать?

— Как живётся во Франции.

— Что ж… Я вряд ли могу говорить за всю Францию, но… Моя малая родина, Авиньон, весьма мила.

— Расскажи о ней.

— ...М-м-м… Это город на реке Роне. Не на Рейне, это важно. Рона течет с севера на юг. Вода там неспокойная, с водоворотами из-за плотины. Мост через нее знаменитый, но он не достроен. Осталось только четыре арки из двадцати двух. Его называют Pont d'Avignon[авиньонский мост], но официальное название — Pont Saint-Bénézet[мост святого бенезе]. Бенезе был пастухом, которому явились ангелы и велели построить мост. Это в двенадцатом веке. Я всегда думал, что ангелы дали ему очень конкретные инженерные указания, но об этом в житии не пишут.

— Ты читал его житие? — почему-то довольным тоном уточнил Иван. Лука кивнул, хотя Иван его не видел:

— О, конечно. Мне нравится теория религии.

— Веришь в Святого Господа?

— Разумеется, нет.

На этом месте со второго этажа послышался тихий смешок.

— Прости за оскорбительный вопрос, я знал, что ты молишься рациональности.

Должен ли был Лука убедить его, что не оскорблён? Как будто бы слова Ивана были сарказмом.

— Говори дальше, — попросил Иван, уже бросив предыдущую тему. — Допустим, про достопримечательности. Обычно их упоминают, описывая города.

Было немного странно, что он вдруг заинтересовался Авиньоном, но Лука настолько утомился от прошедшего дня, что не хотел разбираться в причинах этого интереса.

— Доминанта — Папский дворец. Массивное, почти квадратное здание из известняка. Не особо изящное, если честно, больше похоже на крепость. В четырнадцатом веке папы римские жили не в Риме, а у нас. Это называлось «Авиньонское пленение пап». Мне нравится этот термин — «пленение». Придумают же люди. Летом на стенах проводят проекционное шоу, цвета ложатся на камень очень предсказуемо, я мог рассчитать алгоритм их смены.

— Ну ещё бы ты не мог. Ах, эти малооригинальные французские власти.

— …Да… — медленно согласился Лука, отчётливо понимающий, что это сарказм, но не способный определить, к чему и почему использованный.

— Не обращай на меня внимания. Продолжай.

— Хм… Улицы в центре узкие, вымощены булыжником. Не для машин, хотя они там ездят. Звук двигателя в таких узких проходах резонирует специфически. Не люблю там ходить, звуковая ловушка. В июле у нас проходит театральный фестиваль. Город наполняется людьми, которые бегают с раскрашенными лицами и громко говорят на разных языках. Это тоже весьма интенсивно. Один из моих братьев, Филипп, всегда выходит в город и рисует туристам на коже за так (он художник), а другой, Луи, часто сидит у окна дома, разглядывая приезжих издалека. Наш дом на rue des Teinturiers. Улица красильщиков. Там есть несколько старых деревянных колес, они крутились от воды в канале, и движущая сила перемалывала зерно на мельнице рядом. Сейчас колёса до сих пор крутятся, но лишь как дань уважения. Мельницы больше нет, она рванула из-за мучной взвеси в девяностых годах девятнадцатого века.

— Я не знал, что у тебя есть братья. Вас трое?

— Именно эта часть показалась тебе самой главной? Я зря презентую свой город?..

— Не зря, конечно же, — заверил Иван, и в его голосе, вроде бы, звучала улыбка. — Просто полезно узнать, с кем рос человек, которого ты знаешь.

Чем это может быть полезно, Лука не имел понятия.

— Ну, если тебе так угодно, у меня шесть старших братьев и две сестры. Я младший ребёнок в семье.

Кровать скрипнула, словно Иван резко повернулся.

— Вау.

— …

— Вы ведь не полнородные? Я имею в виду, неужели одна женщина справилась с таким количеством беременностей?

— Двое из моих братьев и сестра разнояйцевые близнецы, ещё двое близнецы полные. Потом ещё один брат и ещё сестра. А самый старший со мной лишь единокровный, первый брак отца.

Секунд пять Иван, видимо, всё это представляет.

— …Твоя мать в общей сложности три года только беременна была, — задумчиво рассуждает он.

— Я знаю.

— Как часто ей говорят, что она героиня?

— Уже полгода как никогда. Она умерла в мае. При родах, кстати. Плод тоже погиб.

Воцаряется долгое молчание. Лука ложится и укрывается, потому что устал сидеть, а плечи замёрзли.

— Менеджер Дюран знал? — наконец спросил Иван тогда, когда Лука уже закрыл глаза.

— М… Ну да. Он ведь общается с моим папой.

— И не попросил компанию позволить тебе отлучиться домой?

— Было не целесообразно вдруг отправляться туда посреди тура. Дома и так было много народу, я никак не помог бы ситуации, а наш дуэт как раз пошёл вверх. Отец тоже сказал, чтобы я остался, не упускал свой шанс.

— Теперь я понял, почему ты тогда сорвался.

— Причины моего срыва не имеют с этим ничего общего, Иван… Ты всё ещё не хочешь спать?

— Я надеялся заснуть под твои слова, но в итоге слишком увлекаюсь их смыслом.

— Иван?

— Да?

— Ты ведь не знаешь французского?

— Нет, только корейский и английский.

— A Avignon, il fait chaud et sec en été.[В Авиньоне летом жарко и сухо.]

— Ох…

— L’air vibre, frissonne à cause de la chaleur. En hiver, le mistral souffle. C’est un vent si froid du nord. Il renverse et provoque des migraines chez soixante-treize pour cent de la population, j’ai lu une telle étude quelque part. Je me rapporte moi-même à ces pourcentages... Mais cela éclaircit aussi le ciel. Par conséquent, les couleurs y sont toujours très claires : ciel outremer, ocre jaune des bâtiments, platanes verts. Comme dans les peintures. [Воздух вибрирует, дрожит от жары. Зимой дует мистраль. Это такой холодный ветер с севера. Он сбивает с ног и вызывает мигрени у семидесяти трёх процентов населения, где-то читал такое исследование. Я сам отношусь к этим процентам… Но он же прочищает небо. Поэтому цвета там всегда очень четкие: ультрамариновое небо, желтая охра зданий, зелень платанов. Как на картинах.]

— …

— Ils mangent des olives, des truffes, des melons de Cavaillon et des papayes... Non, désolé, ce n’est pas de la papayotte, c’est de la papaline. Fromage de chèvre enveloppé dans des feuilles de châtaignier et ficelé de raphia. Son goût ne change pas d’un lot à l’autre, ce qui est une grande vertu. [Едят там оливки, трюфели, дыни из Кавайона и папайот... Нет, извини, не папайот, папалин. Сыр из козьего молока, завернутый в каштанные листья и перевязанный рафией. Его вкус не изменяется от партии к партии, это считается его основным достоинством.]...

Наверху было тихо. Лука закрыл глаза.

— Иван?

Без ответа.

— Dors bien, [спи хорошо] Иван.

.

.

.