Колыбельная

Эта запись изначально создаётся «на экспорт». Две предыдущие в итоге отбракованы внутренней же цензурой. И внутренний аппарат замалчивания у нас работает «на отлично».

— Так ты в принципе ни с кем особо не разговариваешь, разве нет? Друзья, там, знакомые, родственники, партнёрки для отношений. Сам же признал: настолько глух и закрылся, что и пытаться не стоит, а если к кому и приходить, то... Ко мне, разве что? Не буду спрашивать, почему так, сама знаю, а остальным и не надо. Чего решился тогда? Ещё и в такой... Эпатирующе-камхорной сюжетной форме.

Смеюсь, головой качаю. Курю немного, благо, в данном пространстве сигареты метафорические, и мне не нужно выходить за этим на улицу.

— Ну ты кури, кури, я тоже чутка подымлю. Улыбаюсь. Смешной ты, правда. Добавишь мне действий? Не вслух же всё говорить, — смотрю на тебя с теплом. — Так рассказываешь, что не хочешь говорить о себе, что аж книгу пишешь.

— Иди ты...

Хих ~^.^~

— Почему говорить решил? И если да, то — о чём?

Кхе.

— Вестимо, о проблеме молчания. О внутренних блоках и всём дерьме.

— «Запись на экспорт не должна содержать нытья, и там всё чётко по существу», так и запишем х3

Толкаю тебя легонько, стянула «Винстон» с ментоловой капсулой.

— Грузись меньше, ну. Если проще, давай я тебя поспрашиваю, а ты ответишь.

Подмигиваю тебе, опускаюсь в кресло напротив, закидываю ногу за ногу.

— Валяй, наверное.

Почти безразлично пожимаю плечами.

Опять смеюсь, головой качаю, наблюдаю за тобой, склонив голову.

— Нахуя это всё? — вот так и спрашиваю, стряхнув пепел. Ну, и как ты любишь: откидываю мешающуюся прядь с лица.

Отхлебнул чая, покусываю губу. Затяжка одна, вторая. Наблюдаю за дымом.

— Будучи не просто представителем, а главным человеком в редакции, её, считай, идеологом, я не имею права молчать. Особенно, когда остальные часто и активно высказываются.

Задумчиво слушаю и киваю, поджала губы, наблюдаю за мучительными следами рефлексии в твоём лице.

— Иными словами, чтоб не выходило, будто остальные идут вперёд и позволяют себе говорить правильное и сильное, а ты при этом крысишь и не отсвечиваешь «как бы чего не вышло», даже при полной уверенности, что победа за вами, так?

— Да, прежде всего. Я не сомневаюсь в победе Украины ни на секунду, страха быть притянутым за слова у меня нет — но здесь важен фактор «не молчащего лидера» в целом, вот. Так-то ты сама знаешь, я не тот, кто чё-та высказывает, если это не литература. Слова зависят от прочтения читающих, и не несут за собой действий сами по себе. А дело в любом случае сделано, и подвергнуть субъективной оценке поступок уже сложнее, чем пуститься в вольную трактовку вброшенных утверждений, которые покамест ничем не подтверждены.

Опять улыбаюсь, киваю тебе, встряхиваю головой. Ещё затяжка, густой сизый дым к потолку. Достаю блокнотик, ставлю себе пометку.

— Добро. Едем дальше. Как переживаешь период военного времени?

Снова прыснул, тихо смеюсь, взгляд отвожу, глаза закрываю.

— Спросила тоже. В тепле, в уюте, за закрытой дверью и за ноутом с паролями на вход в учётки. Перепроверяю, заперта ли дверь в мою комнату на ключ, если иду курить. Созваниваюсь с названной дочерью (опущу имя, потому что я гребу, как её теперь называть, с этой ротацией на четыре субличности)...

— А с девушкой?

— Даже ты её имя упустила из диалога. Нужен ли какой-то ещё ответ?

— Сволочь ты.

— Всегда твой.

— Ну, ты мой не по желанию, а потому что иначе было бы совсем странно, — здесь задумалась.

Приставила палец к губам, посмотрела на опущенные жалюзи, на тёмный экран выключенного телевизора, не найдя там своего отражения.

— Меня без тебя и не существует, так-то. И сомневаюсь, что проживу дольше, чем эта запись.

— Все вы так говорите.

— Не уходи в оффтоп, — аккуратно напомнила. — Боишься, раз закрываешься?

— Не хочу вопросов и беспокойства. Не могу сказать, что веду совсем активную деятельность, но — по мере сил даже, похоже, со сколь-нибудь осязаемыми успехами. Есть что скрывать, и есть то, чему радоваться. Веду переписки со всеми нужными мне людьми, мониторю их состояние, смотрю настроения. Изучаю, как кто сейчас себя проявляет, чем горит и где ломается, затухает...

— А сам-то? — язык показываю.

— А что сам? Война проходит мимо меня по касательной...

— Угу, — прыснула, перебила. — Тебе напомнить, как тебя кроет, когда ты всё-таки разрешаешь себе осознать происходящее в Харькове? Кто мне тут в рубашку чуть ни каждый вечер плачет, а я его успокаиваю, ну? По касательной и не больно ему, ага, как же.

Оглянулась.

— О, мы в документ переехали. Так-стоп! — вскочила с места, предупредительно вскинула руку. — Никакого секса в этой записи, — немного подумала. — В кадре, по крайней мере, — улыбнулась, повела плечом. — Но… Да, — кивнула больше себе, — здесь и правда просторней. И оформление наконец человеческое. О чём думал, пока уходил курить?

— Над твоим следующим вопросом. Почему запись «на экспорт» именно в такой форме. Я считаю, это… — задумался, откинувшись в кресле, — терапевтично, что ли. Знаешь, из практик по самоуспокоению. О том, как открыть утешающий образ внутри себя, говорить с ним ли, с ней про всякое наболевшее, силы в себе искать… 

Сестра закатила глаза, даже не скрывая сарказма.

— Будем честными, в твоём случае — это «как найти, с кем тебе переспать, не докапываясь до живых людей». И в чьей башке жить-то приходится… 

— Как будто ты против.

— Как будто меня кто-то спрашивает. Ты ведь сейчас просто отдохнуть хочешь, так ведь?

— Это твой следующий вопрос в чек-листе?

Та не ответила. Но блокнотик всё же поближе к себе притянула. К груди подняла, как будто бы закрывая.

— Да, — продолжил, не дожидаясь ответа. — К двадцатому дню войны я понимаю, что я действительно хочу отдохнуть, и что мне нужно время побыть здесь, с тобой, для себя. Да и другим в такой форме напомнить, что при любом пиздеце нельзя забывать о… 

— Да-да-да, знаю эту песню, «маленьком укромном уголке где-то на окраине души».

— Ты злая, — как бы со смехом, а как бы обиженно.

— Твоя, — опять язык показала.

— Туше, — развожу руками.

Тихая пауза.

Брат с сестрой в тесной комнате, друг напротив подруги.

Мягкий тускловатый свет от настольной лампы, выключенный телевизор на комоде. Рядом с ним на полочке подключённая к нему третья «сонька».

Сестра — в креслице, спиной к широкому шкафу от пола до потолка, с полочками, заставленными книгами сказок, сказаний, легенд, мифов и учебниками точных наук.

Брат — перед ней, на диване вдоль противоположной стены, единственном спальном месте в этой комнате.

— Я говорила: никакого секса! — опять вскинула руку.

И халат аккуратненько оправляет.

— А что вообще о войне думаешь? 

— Что самый пиздец будет после.

— Ты про… 

— Да, — опять кивнул, опустил взгляд. — Уже говорил об этом, — сложил пальцы рук пирамидкой, уткнулся в оную лбом. —  Не разрушения зданий. Жизни искалеченные, вот что… Не скажу «пугает», но волнует меня, тревожит. Может, даже посвятим номер бездомным и изувеченным, которые с адом русского мира столкнулись лицом к лицу. И новости о случаях похищений на границах, секс- и работорговля и женщинами, и детьми. Изнасилования. Я же это всё каждый день через себя пропускаю, понимаешь? Я вижу это, я читаю… Чёрт возьми, даже записи слушаю… Этот ужас, — кусает губы, совсем закрывает лицо, вжимает голову в плечи, — он же через меня сплошным потоком сейчас проходит. И мне не страшно, сис’, — тут уже сам предупредительно поднял ладонь, предупреждая её порыв к объятьям. Выждал, пока та села обратно. — Мне больно, очень. И злобно. Никто не имеет права превращать чужую жизнь в ад.

— Что бы ты сказал путину?

Брат крякнул, сам откинул тёмную прядь, чтоб та не мешалась.

— С ним разговаривать бесполезно. Говорить нужно с теми, кто может и хочет слышать. И кто способен влиять.

— Оппозиция, олигархи, прочие власть имущие и под скорыми репрессиями её теряющие?

— Они самые, да, — поправил очки, — они самые. Никакой переворот не возможен, когда идёт только снизу. Революция всегда сверху включается. К ним стучать надо, на них давить, чтоб услышали и проснулись.

Сестра кивнула согласно, опять себе что-то отметила.

— На что ты готов ради своей страны?

И снова брат предпочёл спрятать взгляд. Смотрел на сложенные на столе сомкнутые ладони. Много дышал, губу покусывал, моргал редко. Медлил с ответом. Опасный, болезненный, тяжёлый вопрос, ответ на который не приемлет каких-либо общих фраз. Под которым сейчас подразумевается список действий.

— Заботиться о комфорте окружающих. Бороться с дезинформацией. Обеспечивать своевременную передачу информации по поиску волонтёров и прочих квестов для нуждающихся мирных жителей. Поддерживать деятельность нашей редакции, собирать творчество военного времени. Искать новые контакты и объединять людей. Стараться хотя бы в своём присутствии не допускать расколов на почве внутреннего идеологического раздрая. Оказывать эмоциональную, если потребуется — и финансовую поддержку тем, кому это нужно и про кого мне известно. Корраптить противника…

— Иными словами, «создавать иллюзию полезности и всячески отлынивать от прямого указа защищать родину плечом к плечу с побратимами»? — легонько ногой толкнула.

— Иди ты. Я не солдат, я на фронте сломаюсь. Да, блин, мне оружие в руки давать нельзя, я же… 

Сестра не спрашивала, сама села рядом с братом, и вот теперь крепко его обняла.

— Тише, маленький, тише. Я знаю, — гладила его, успокаивала, — я знаю, милый. Я же не злобно, ну. Я знаю, что ты вкладываешься настолько, насколько можешь в тех сферах, где действительно способен показать результат. А ещё, знаешь?.. — немного отсела, взяла его ладони в свои, внимательно посмотрела в глаза, чуть голову набок склонила. — Подари мне сказку, любимый. Ты же знаешь, ты помнишь слова.

Брат выдержал взгляд сестры, не закрылся.

Потом их веки сомкнулись.

…Широкий луг бесконечно синих трав, над которым сияет пять лун. Самих дисков светил не видно, лишь переливы зелёного, лазурного, алого, белого, золотистого, окрашивающие ночное небо в мягкие, сменяющиеся тона. То самое небо с россыпью звёзд, по формам своим напоминающих жёлтые, почти сырные мордашки очень задумчивых молчаливых мышей.

Где-то дальше, за линией горизонта угадываются черты высокого песочного замка, и с его башен к земле осыпается серебристая пыль от крыл многих-многих просыпающихся, вылетающих на прогулку поющих фей.

В тёмных брюках, красной рубашке, босой растрёпанный мальчик лежит на траве, опустил голову на колено сидящей подле старшей сестры.

— Мы снова здесь, милый, — замечает девушка, играя кудрями младшего брата. — Снова дома. В нашем закрытом мире. Не боишься пускать остальных сюда?

Мальчик на тот вопрос пожимает плечами.

— Зачем рассказывать, когда лучше — попросту показать?

Сестра опять прикрывает веки и головой качает.

— И что же, никакого сюжета не будет?

Мальчик чуть повернулся, лёг на бок. Протянул к девушке руку, и та гладила его ладонь.

— Ему место в мирном времени. Когда есть внутренний ресурс, чтоб его складывать и продумывать. А сказки могут быть всякие, — говорил и играл с её пальцами. — Пока — давай просто вспомним.

Вспомним, что если спуститься с холма и идти дальше, дальше, где бы ты ни была, в каком городе, в какой бы стране ты ни находилась — а выйдешь. Поздно ли, рано, но выйдешь на поросшую полынью лужайку. И будешь слышать стрёкот цикад, тихое журчание реки.

— А там, — подхватила девушка, закивала, — там ещё две статуи старых псов, правда?

— И арка ворот, заполненная чистым светом.

— На воротах ещё чёрный кот спит, так ведь?..

— И ты знаешь… Чувствуешь, в тебе открываются правильные слова.

Город мечты, рождённый из детской сказки —

Хочешь увидеть его? А он рядом, в сердце.

Где-то под небом, сложенным сладкой краской.

Не думай, решайся: сама отворится дверца.

Там, где долина укрыта зелёным туманом,

У берега речки, что под защитой ветров,

В царстве мечты, за границей взрослых кошмаров,

Город стоит. Он вне власти времён и богов.

— Память детей, — мягко подхватила девушка, — укажет дорогу к воротам.

Сердцем ты чистый? Отыщешь тогда их сам.

Здесь ты получишь всё, что хотел когда-то,

Если Реальное место уступит Снам.

  …«Не плачь, маленький», — успокаивала сестра замкнувшегося, спрятавшегося от всего мальчика. — Это твой мир, и тебе его охранять. Тебе открывать его и дарить людям.

— Знаю, — тихонько, и ей в плечо, — знаю, — и уже совсем не противился, не сбегал от объятий.

— Всё будет, хороший мой, — крепко-крепко прижала его к себе. — Не говори мне, что ты сделаешь «всё в лучшем виде». Начни хотя бы с того, что нужно, что требуется. Что можешь, умеешь делать здесь и сейчас. И не ломай себя тем, что тебе не под силу.

Мальчик сел, встряхнулся. Уже, кажется, успокоился. Всё ещё не отпускал ладоней сестры.

— А для тебя мне что сделать?

— Хотя бы не забывай. Можешь ещё назвать. Если слишком личное, то на ушко, — и опять склонилась к нему.

«…» 

Держась за руки, брат с сестрой всё так же сидели на склоне холма, окружённые мягким синим морем раскинувшегося во все стороны луга.

Воздух полнился мягкой музыкой колокольчиков, флейт, с вкраплениями напевов множества парящих повсюду фей, а небо всё также сияло оттенками каждой из пяти лун.

— Ты останешься в Харькове. Ты внесёшь свой вклад в то, чтобы война обязательно закончилась нашей победой, — уверенно говорила девушка, не отводя доброго, твёрдого взгляда от милого младшего брата. — И будешь писать, будешь говорить о нём в мирное, тихое время. О тех ужасах, которые с окончанием войны не только никуда не исчезнут, а ещё и умножатся. Тебе будет про что рассказать, о ком позаботиться. Но сначала — поможем мирным временам наступить.