«Кольца в лунном свете»

Лас-Вегас в ту ночь был похож на разогретую до предела микросхему: неон, ток, миллионы огней, которые дрожали в сухом воздухе, как будто сам город был на грани короткого замыкания. Льюис Хэмилтон вышел из такси у клуба «Neon Mirage» и на секунду замер, позволяя басовой волне, вырвавшейся из открытых дверей, ударить себя в грудь. Ему это было нужно. Не просто нужно — необходимо. Последние недели выжали его досуха: тренировки, перелёты, интервью, чужие ожидания, собственные ошибки, которые он прокручивал в голове до трёх утра. Он был вспыльчивым — и знал это. Знал, как быстро в нём закипает злость, как легко он вспыхивает от неосторожного слова, как потом ненавидит себя за резкость. Но ещё он знал, что он — лицо. Публичное. Узнаваемое. Его тёмные дреды, татуировки, карие глаза и вспыльчивый характер уже давно стали частью бренда, который приносил деньги, контракты и внимание. Клубы были его клапаном. Громкая музыка, потные тела, мигающие огни — всё это на пару часов заглушало внутренний шум. Но и здесь он не мог позволить себе расслабиться до конца: кто-то мог узнать, сфотографировать, выложить. Льюис привык к этому. Привык контролировать лицо, даже когда внутри всё горело.

В ту ночь на нём была чёрная футболка, достаточно свободная, чтобы виднелись татуировки на руках и шее, и тёмные дреды, стянутые небрежным узлом. Его тёмная кожа лоснилась от влаги, а карие глаза быстро привыкали к полумраку. Он кивнул охраннику, прошёл внутрь, и его сразу обняла плотная, горячая атмосфера: запах духов, алкоголя, лайма, разгорячённых тел и сладковатого тумана. Басы били в пол, от них дрожали стаканы на барной стойке. Льюис заказал виски, сделал глоток и почувствовал, как напряжение в плечах чуть отпускает. Он пришёл сюда не за разговорами. Он пришёл раствориться.

Но через двадцать минут он увидел его.

Танцпол был переполнен, но этот парень выделялся так, будто вокруг него включили отдельный софит. Светлые волосы, влажные от танца, падали на лоб; голубые глаза в неоновом свете казались почти прозрачными. Ангельская внешность — вот как это называлось. Слишком правильные черты, светлая кожа, тонкая шея, белая рубашка, расстёгнутая на две пуговицы, и движения, в которых была странная смесь небрежности и точности. Он танцевал с друзьями, запрокидывал голову, смеялся, пил из чужого стакана и снова смеялся. В нём была та лёгкость, которая бывает у людей, впервые за долгое время позволивших себе расслабиться. Льюис не знал, кто он. Он знал только, что не может отвести взгляд.

Нико Росберг в тот вечер вышел в свет впервые за несколько недель. Первый выходной. Он напился быстро — с той немецкой обстоятельностью, с которой иногда делают даже глупости. Сначала бокал шампанского, потом текила, потом ещё одна, потом кто-то сунул ему в руку шот, и Нико, смеясь, выпил. С друзьями он был другим человеком: добрым, тёплым, внимательным. Он обнимал их, поправлял чужую рубашку, покупал всем выпивку, танцевал так, будто пытался вытрясти из себя усталость. Но с незнакомцами он был стервой. Не специально. Просто защитная реакция срабатывала быстрее, чем он успевал её осознать. Когда кто-то толкнул его в толпе и не извинился, Нико обернулся и одарил парня таким ледяным взглядом, что тот отшатнулся. Когда бармен слишком долго не замечал его, Нико поднял бровь и произнёс всего пару слов — и бармен вдруг нашёл время. Это была броня. Красивая, гладкая, почти незаметная броня.

Льюис наблюдал за ним, как зажигалкой в темноте. Он видел, как Нико отшил какого-то парня, подошедшего слишком близко, — коротко, резко, с улыбкой, от которой веяло холодом. Видел, как через минуту Нико уже мягко смеялся над шуткой своего друга и поправлял ему воротник. Контраст был таким острым, что Льюис почувствовал что-то похожее на злость. Или на интерес. Он сам не понял.

Он подошёл ближе. Не сразу. Сначала он допил виски, поставил стакан, вытер ладонь о джинсы и только потом двинулся сквозь толпу. Он не планировал ничего. Просто ноги понесли. Музыка сменилась на что-то более тяжёлое, бас стал ниже, свет замигал красным. Нико в этот момент откинулся назад, к друзьям, и его голубые глаза случайно скользнули по толпе — и наткнулись на Льюиса.

На секунду Льюис забыл, как дышать.

Нико не отвёл взгляд. Он смотрел прямо, чуть прищурившись, с тем выражением, которое Льюис уже успел заметить: «ну и что тебе надо?» Льюис подошёл ещё на шаг. Вблизи Нико был ещё красивее — и ещё более недоступным. Светлые волосы, влажные у висков, голубые глаза с тёмными ресницами, губы, растянутые в почти насмешливой улыбке. От него пахло алкоголем, дорогим парфюмом и чем-то тёплым, как от нагретой кожи.

— Ты всегда так смотришь на людей? — спросил Нико. Голос у него был пьяный, но чёткий. — Или я особенный?

Льюис моргнул. Внутри него сразу вскипело раздражение — он не любил, когда его ловили на чём-то. Но в то же время его губы дрогнули.

— А ты всегда такая стерва? — ответил он.

Нико рассмеялся. Не обиделся. Наоборот, в его глазах вспыхнуло что-то живое.

— Только с теми, кто подходит без приглашения, — сказал он. — Но ты, кажется, не из тех, кто ждёт приглашения.

— Ты прав, — сказал Льюис. — Я Льюис.

Нико помолчал. Потом протянул руку — тонкую, с длинными пальцами.

— Нико.

Рукопожатие вышло слишком долгим. Льюис почувствовал, как под его ладонью пульсирует чужое тепло. Нико первым отдёрнул руку и отвёл взгляд, но улыбка осталась. Друзья Нико за спиной переглянулись. Один из них, высокий брюнет, что-то крикнул по-немецки, и Нико, не оборачиваясь, показал ему средний палец. Льюис фыркнул.

— Друзья? — спросил он.

— Лучшие, — сказал Нико. — Но иногда они слишком много себе позволяют.

— Знакомо.

Они стояли слишком близко. Толпа толкала их друг к другу, и Льюис чувствовал, как их плечи соприкасаются. Нико не отстранялся. Он смотрел в на Льюиса снизу вверх — не потому, что был ниже, тол а потому, что чуть наклонил голову, — и в его голубых глазах плясали красные и синие огни.

— Ты здесь один? — спросил Нико.

— Пришёл один, — сказал Льюис. — Но, кажется, уже нет.

Нико улыбнулся. Медленно. Так, что у Льюиса пересохло во рту.

— Какая самоуверенность, — протянул Нико. — А если я скажу, что ты не в моём вкусе?

— Скажешь — уйду, — сказал Льюис. Он сам не знал, шутит он или нет. Внутри него всё горело. Он был вспыльчивым, эмоциональным, он привык, что если его отталкивают, он отталкивает в ответ. Но сейчас он почему-то стоял и ждал.

Нико посмотрел на него долгим взглядом. Потом взял с ближайшего столика чей-то забытый шот, выпил и поморщился.

— Не уходи, — сказал он тихо. — Я просто пьян и говорю глупости.

Льюис почувствовал, как напряжение отпускает его. Он рассмеялся — коротко, неожиданно для себя.

— Тогда, может, потанцуем?

Нико поднял бровь.

— Ты приглашаешь? После того, как назвал меня стервой?

— Именно поэтому, — сказал Льюис. — Мне нравятся сложные задачи.

Нико фыркнул, но протянул руку. Льюис взял её. Ладонь Нико была горячей и немного влажной. Они вошлипу, и всё вокруг сразу стало другим. Музыка стала громче, свет — резче, тела — ближе. Нико двигался легко, почти невесомо, и Льюис поймал себя на том, что просто смотрит. Потом Нико придвинулся ближе, положил руку ему на плечо, и Льюис почувствовал, как его собственное тело отвечает раньше, чем он успевает подумать. Они танцевали слишком близко для незнакомцев. Слишком долго смотрели друг другу в глаза. Нико смеялся, когда Льюис ошибался в ритме, и Льюис злился, но злость тут же таяла. Он чувствовал запах алкоголя от дыхания Нико, чувствовал, как его светлые волосы щекочут ему щёку. В какой-то момент Нико наклонился и сказал ему прямо в ухо, перекрывая бас:

— Ты горячий, когда злишься.

Льюис отстранился и посмотрел на него.

— Ты специально?

— Может быть, — сказал Нико, и его голубые глаза блеснули.

Они выпили ещё. Льюис не считал. Нико тоже. Текила, лайм, соль на запястье, чужие руки, смех, который уже не имел значения. Друзья Нико куда-то исчезли — или Нико сам от них сбежал. Льюис помнил, как они вышли на улицу. Ночной воздух был сухим и тёплым, неон отражался в лужах на асфальте. Нико шёл рядом, спотыкаясь, и Льюис придерживал его за локоть. Они смеялись над чем-то, чего потом не могли вспомнить. Нико рассказывал, что у него был первый выходной за целую вечность, что он устал быть идеальным, что иногда ему хочется просто напиться и не думать. Льюис рассказывал, что клубы — его способ не сойти с ума, что он слишком часто злится, что иногда ненавидит себя за это. Нико слушал. Не перебивал. Это было странно.

А потом они увидели часовню.

Она была втиснута между сувенирным магазином и круглосуточной закусочной. Розовый неон, надпись «Cupid’s Little Chapel — 24/7», пластиковый Элвис в окне и искусственные розы на двери. Нико остановился и расхохотался.

— О боже, — сказал он. — Это же... это же судьба.

— Это же ужас, — сказал Льюис.

— Это же весело, — возразил Нико. Он повернулся к Льюису, и в его пьяных голубых глазах было что-то мальчишеское, почти невинное. — Давай поженимся.

Льюис замер. Внутри него что-то дрогнуло — то ли смех, то ли паника, то ли странное, горячее «да». Но сквозь алкогольный туман пробилась трезвая мысль: он — публичное лицо. Если это всплывёт, если кто-то узнает, если пресса пронюхает — это будет катастрофа. Пьяная свадьба в Лас-Вегасе с незнакомцем? Его репутация, его контракты, его образ — всё могло рухнуть. Но он был пьян. И Нико улыбался так, что думать было невозможно.

— Ты серьёзно? — спросил он.

— Абсолютно нет, — сказал Нико. — Но мы же можем. Просто так. По приколу. Никто не узнает.

Льюис посмотрел на часовню. Потом на Нико. Тот улыбался — широко, пьяно, красиво. И Льюис, который всю жизнь принимал решения слишком быстро, слишком импульсивно, слишком эмоционально, сделал ещё одно.

— Пошли, — сказал он.

Внутри пахло пылью и дешёвыми свечами. За стойкой дремал человек в костюме Элвиса. Он проснулся, когда они вошли, и посмотрел на них с профессиональным безразличием.

— Бракосочетание? — спросил он.

— Да, — сказал Нико.

— Нет, — сказал Льюис одновременно.

Они переглянулись. Нико прищурился.

— Ты передумал?

— Нет, — сказал Льюис. — Просто... это безумие.

— Именно, — сказал Нико. — Поэтому и да.

Льюис посмотрел на его губы. На его растрёпанные светлые волосы. На кольцо, которое Элвис уже вытащил из-под прилавка — дешёвое, серебристое, с фальшивым камнем. И он кивнул.

Церемония заняла минуту. Элвис что-то бормотал, путая слова, Нико хихикал, Льюис пытался сохранить серьёзное лицо и не мог. Они обменялись кольцами. Кольцо Нико оказалось велико, кольцо Льюиса — мало, но они надели их и подняли руки, как победители. Элвис сказал: «Можете поцеловать друг друга», и Нико, не дожидаясь, притянул Льюиса за футболку. Поцелуй был пьяным, неловким, слишком горячим. Льюис почувствовал, как чужие пальцы запутались в его дредах, и его собственная рука легла Нико на талию. Когда они отстранились, Элвис уже спал на стуле. Они забрали какую-то бумажку, даже не прочитав, и вышли на улицу, держась за руки.

— Мы идиоты, — сказал Льюис.

— Мы гении, — сказал Нико.

Льюис привёл его в свой дом. Точнее, в дом, который он снимал в пригороде Лас-Вегаса: тихая улица, пальмы, стеклянные стены, бассейн, отражающий звёзды. Они вошли, смеясь, спотыкаясь о порог, и Льюис включил свет. Нико огляделся и присвистнул.

— Богато, — сказал он.

— Не начинай, — сказал Льюис.

Нико подошёл к нему. В свете лампы его голубые глаза были уже не неоновыми, а просто голубыми, ясными, пьяными. Он положил руки Льюису на грудь.

— Я не начинаю, — сказал он. — Я заканчиваю. Или начинаю. Не помню.

Льюис рассмеялся. Потом перестал. Потому что Нико поцеловал его снова — медленнее, глубже, уже не так неловко. Льюис ответил. Он чувствовал, как его собственное сердце бьётся слишком быстро, как чужие пальцы расстёгивают его футболку, как прохладный воздух касается разгорячённой кожи. Он вёл Нико по лестнице, и тот цеплялся за него, как за что-то надёжное. В спальне было темно, только лунный свет полосами лежал на кровати. Они упали на простыни, и всё стало жарким, сбивчивым, нежным и отчаянным одновременно. Льюис помнил, как Нико выдохнул его имя — тихо, почти удивлённо. Помнил, как его собственные руки дрожали. Помнил, как они оба на секунду замерли, глядя друг на друга, и Нико кивнул — едва заметно, но кивнул. А потом всё растворилось в темноте, в шёпоте, в тепле.

Они уснули в обнимку. Кольца поблёскивали на прикроватном столике — Нико снял своё, потому что оно было велико, Льюис своё — потому что оно мешало. Лунный свет медленно полз по стене.

Утро пришло слишком ярким.

Льюис проснулся первым. Голова раскалывалась, во рту было сухо, как в пустыне. Он лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку, и сначала не понял, где находится. Потом почувствовал чужое тепло рядом. Повернул голову. Нико спал на боку, светлые волосы разметались по подушке, губы приоткрыты, на щеке — след от складки простыни. Он выглядел невероятно — даже сейчас, с помятым лицом и запахом вчерашнего алкоголя. Льюис смотрел на него несколько секунд, и в груди что-то сжималось. Потом он опустил взгляд и увидел на своей руке кольцо.

Он сел так резко, что кровать скрипнула.

Нико зашевелился, застонал, открыл глаза. Голубые, мутные, сонные. Он посмотрел на Льюиса, потом на его лицо, потом на его руку. И замер.

— Какого чёрта, — прошептал Нико.

Льюис поднял руку. Кольцо. Дешёвое, серебристое, с фальшивым камнем.

— Это не... — начал Льюис.

Нико медленно сел. Одеяло сползло. Он посмотрел на свои руки. На пальце — ничего. Потом он повернулся к прикроватному столику. Там лежало второе кольцо. И бумажка. Он взял её, прищурился.

— «Cupid’s Little Chapel», — прочитал он. — «Свидетельство о браке». О боже.

Льюис почувствовал, как внутри него поднимается паника. И злость. На себя. На него. На всё.

— Мы что, поженились? — спросил он. Голос сорвался.

Нико посмотрел на него. В его глазах было что-то странное — не страх, а растерянность.

— Похоже на то, — сказал он.

— Мы были пьяны! — Льюис вскочил. — Это не считается! Это... это бред!

— Я знаю, — сказал Нико. Он тоже встал, но медленнее, придерживаясь за кровать. — Думаешь, я не понимаю?

— Ты предложил! — Льюис ткнул в него пальцем. — Это ты сказал «давай поженимся»!

— А ты согласился! — Нико повысил голос. — Ты мог отказаться!

— Я был пьян!

— Я тоже!

Они стояли друг напротив друга — растрёпанные, с головной болью, в одних трусах, — и смотрели друг на друга с ужасом и злостью. Потом Нико вдруг фыркнул. Льюис нахмурился.

— Что смешного?

— Ты, — сказал Нико. — У тебя лицо, как будто ты только что проиграл гонку.

— А у тебя, — огрызнулся Льюис, — как будто ты выиграл, но не знаешь, куда девать кубок.

Нико рассмеялся. Настоящим, хриплым смехом. И Льюис, к своему ужасу, тоже. Они смеялись, стоя в лунном свете, который уже стал утренним, и это было так абсурдно, что злость ушла.

Потом они сели на кровать. Нико надел кольцо — оно всё ещё было велико. Льюис надел своё — оно всё ещё было мало.

— Что нам делать? — спросил Нико.

Льюис молчал. Он смотрел на бумажку. Потом на Нико. И вдруг в его голове всё сложилось — быстро, чётко, как гоночный манёвр.

— Я не могу развестись, — сказал он медленно. — Во всяком случае, не сразу.

Нико поднял бровь.

— Почему?

— Потому что я — Льюис Хэмилтон, — сказал он. — Я публичное лицо. Если новость о том, что я пьяным женился на незнакомце в Лас-Вегасе, просочится в прессу, это будет катастрофа. Мой имидж, мои контракты, моя репутация — всё рухнет. Люди простят многое, но не глупость. А это выглядит именно так.

Нико смотрел на него внимательно. Уже не пьяно. Собранно.

— И что ты предлагаешь?

Льюис сделал вдох.

— Фиктивный брак. На время. Мы скажем, что это было сознательное решение — что мы давно знакомы, что это не импульс, а... романтический жест. Что-то, что публика сможет принять. Мы будем играть роль счастливой пары. Публичные выходы, интервью, фото. А потом, через несколько месяцев, тихо разведёмся — якобы из-за несовместимости. Никто ничего не заподозрит.

Нико молчал. Потом сказал:

— Ты серьёзно.

— Абсолютно.

— Ты хочешь, чтобы я играл роль твоего мужа.

— Временно.

Нико откинулся на подушки. Посмотрел в потолок. Потом усмехнулся.

— А что мне за это будет?

Льюис моргнул.

— Что ты хочешь?

— Я не знаю, — сказал Нико. — Но я не собираюсь просто так тратить своё время на то, чтобы спасать твою репутацию. Это будет... контракт. С условиями. Компенсация.

— Хорошо, — сказал Льюис. — Я согласен.

— Ты даже не спросил, что я хочу.

— Мне всё равно. Я не могу позволить себе скандал.

Нико прищурился.

— Ты действительно вспыльчивый, да? Сначала злишься, потом соглашаешься на что угодно, лишь бы решить проблему.

— Это не твоё дело.

— Теперь моё, — сказал Нико. — Мы же женаты.

Они посмотрели друг на друга. И Льюис впервые за утро почувствовал что-то, кроме паники — странное, почти весёлое отчаяние.

— Значит, договорились? — спросил он.

— Договорились, — сказал Нико. — Но я хочу всё официально. Бумаги. Пункты. Никаких сюрпризов.

— Будут бумаги.

— И я хочу остаться здесь, — добавил Нико. — Если мы будем играть женатую пару, мы должны жить вместе. Для правдоподобия.

Льюис кивнул.

— Хорошо.

Нико протянул руку.

— Тогда... партнёры?

Льюис пожал её.

— Партнёры.

На том и порешили.

Первые недели были странными. Нико переехал в дом Льюиса — сначала с одной сумкой, потом с чемоданом, потом с коробками. Его вещи появлялись постепенно: сначала зубная щётка, потом свитер, потом книга, потом ещё одна пара обуви, потом любимая кружка, которую он привёз из Мюнхена. Льюис привык к тому, что по утрам на кухне кто-то ворчит на кофеварку. Привык к тому, что Нико — стерва с незнакомцами — с ним был сдержанным, вежливым, почти холодным. Они соблюдали дистанцию. Обсуждали расписание, интервью, выходы в свет. Нико оказался на удивление хорошим актёром: на публике он улыбался, держал Льюиса за руку, смеялся над его шутками. Льюис тоже играл свою роль — но иногда ловил себя на том, что не играет. Что ему нравится, как Нико кладёт голову ему на плечо в такси. Что ему нравится, как Нико поправляет ему воротник перед камерой. Что ему нравится, как Нико смотрит на него — не как на партнёра по контракту, а как на... кого-то.

Нико тоже замечал. Он видел, как Льюис злится — на прессу, на вопросы, на идиотов, которые лезли с комментариями. И видел, как Льюис сдерживается. Ради него. Ради их договора. Это было странно. Нико привык, что люди либо терпят его характер, либо уходят. А Льюис... Льюис не уходил. Он вспыхивал, но потом приходил мириться. Он был вспыльчивым, но не злопамятным. И под всей этой эмоциональностью Нико видел что-то тёплое, ранимое, настоящее.

Однажды вечером они сидели на диване. По телевизору шёл какой-то дурацкий фильм. Нико читал книгу, Льюис листал телефон. И вдруг Льюис сказал, не поднимая глаз:

— Ты сегодня хорошо выглядел на интервью.

Нико моргнул.

— Спасибо.

— Я серьёзно. Ты был... естественным. Не как стерва.

Нико фыркнул.

— Я не стерва.

— Ты стерва с незнакомцами. Я видел.

— Ну, ты уже не незнакомец, — сказал Нико. И только потом понял, что сказал.

Льюис поднял на него глаза. И улыбнулся — медленно, тепло.

— Да, — сказал он. — Уже нет.

Они смотрели друг на друга слишком долго. Потом Нико отвёл взгляд и уткнулся в книгу. Но сердце у него билось быстрее.

Прошло два месяца. Контракт истекал через четыре. Льюис должен был начать готовить почву для «развода» — тихого, мирного, без скандала. Но он тянул. Говорил себе, что ещё рано, что нужно больше времени, что публика ещё не привыкла. Нико не спрашивал. Он тоже тянул.

Однажды ночью Льюис проснулся от того, что Нико ворочался. Он лежал на боку, сжавшись в комок, и что-то бормотал. Льюис коснулся его плеча.

— Нико.

Тот вздрогнул, открыл глаза. В темноте его голубые глаза казались тёмными.

— Что?

— Ты кричал во сне.

Нико помолчал. Потом сказал:

— Прости.

— Не извиняйся.

Льюис не убрал руку. Нико не отстранился. Они лежали в темноте, и Льюис чувствовал, как под его ладонью дрожит чужое плечо.

— Я не хочу разводиться, — сказал вдруг Нико. Тихо. Почти неслышно.

Льюис замер.

— Что?

— Я не хочу, — повторил Нико. — Я знаю, что мы договорились. Я знаю, что это фикция. Но... я не хочу.

Льюис молчал. Потом сказал:

— Я тоже.

Нико повернулся к нему. В темноте было видно только очертания лица, но Льюис чувствовал его взгляд.

— Это не по контракту, — сказал Нико.

— К чёрту контракт, — сказал Льюис.

И поцеловал его. Не пьяно, не неловко. Медленно, глубоко, по-настоящему. Нико ответил — сначала осторожно, потом всё более жадно, как будто ждал этого слишком долго. Они целовались в темноте, и Льюис чувствовал, как чужие руки обвивают его шею, как чужие ноги переплетаются с его ногами. Когда они отстранились, Нико выдохнул:

— Ты вспыльчивый идиот.

— А ты стерва, — сказал Льюис.

— Только с незнакомцами.

— Я уже не незнакомец.

— Нет, — сказал Нико. — Ты мой муж.

Льюис рассмеялся. И в этом смехе было всё: облегчение, радость, любовь.

Утром они проснулись в обнимку. Кольца поблёскивали на пальцах — уже подогнанные, уже свои. Нико посмотрел на свою руку, потом на Льюиса.

— Что мы скажем прессе? — спросил он.

— Правду, — сказал Льюис. — Что мы поженились в Лас-Вегасе. Что были пьяны. Что это было безумие. Но что мы не жалеем.

Нико улыбнулся.

— Это будет скандал.

— Пусть, — сказал Льюис. — Я справлюсь. С тобой.

Нико поцеловал его.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Я тоже тебя люблю, — сказал Льюис. — Даже когда ты стерва.

— Я не стерва.

— Ты моя стерва.

Нико фыркнул и толкнул его в бок. Льюис засмеялся и притянул его к себе. Они лежали в утреннем свете, и кольца на их пальцах были уже не ошибкой, не контрактом, не фикцией. Они были настоящими. Как и всё остальное.