«Когда я работал на „Платформе“, мы не нарушали закон». Часть 2 интервью экс-продюсера «Седьмой студии» Алексея Малобродского
Текст: Зоя Светова
17 октября в Мещанском суде состоится предварительное слушание по так называемому «театральному делу». В этот же день станет известна дата начала судебного процесса по существу. Один из фигурантов дела, бывший генеральный продюсер «Седьмой студии» Алексей Малобродский рассказал Зое Световой, как следствие требовало от него «правильных», а не «правдивых» ответов, почему он считал, что нужно было уволить бухгалтера Масляеву и как можно работать в театре на государственные деньги, не нарушая закон. Первую часть интервью читайте здесь.
— Когда 23 мая 2017 года у Кирилла Серебренникова дома и в «Гоголь-Центре» прошли обыски, были задержаны бывший гендиректор «Седьмой студии» Юрий Итин и экс-бухгалтер Нина Масляева, вы почувствовали опасность?
— Не почувствовал, потому что я точно знал, что мы не сделали ничего плохого, ничего криминального. Я был генеральным продюсером «Платформы» первые 11 месяцев работы и, как минимум, за этот период могу твердо поручиться.
— А через месяц к вам пришли с обыском. Помните тот день?
— Я ждал, что меня пригласят на допрос, находил это естественным, был готов к этому и до некоторой степени этого хотел, потому что понимал, что мало кто сможет дать столь же подробные и квалифицированные пояснения, как я. Мои друзья знают об этом. Но все же, когда пришли с обыском, это оказалось неожиданным.
— Вы чувствовали, что за вами следят?
— Нет, не чувствовал, но поскольку я не окончательно наивен, то понимал, что теоретически это возможно. Но я не делаю и не говорю ничего такого, от чего я потом буду отрекаться, за что не смогу дать ответ. Поэтому, ну хорошо, пусть слушают, пусть следят.
«Я понимал, что я — только инструмент»
— Вы хотите сказать, что сейчас, просидев почти год в СИЗО, вы до сих пор считаете, что сможете убедить следствие или суд в своей невиновности?
— Как вам сказать? С одной стороны, опыт одиннадцати месяцев тюрьмы подсказывает, что это почти нереальная задача. Убедить можно того, кто готов с минимальной презумпцией уважения к чужой точке зрения тебя выслушать. Убедить можно того, кто заинтересован в восстановлении истины. Для таких людей можно предпринять попытку быть убедительным. Невозможно убедить тех, кто заранее на 500 процентов ангажирован, кто любое неудобное для них показание или высказывание воспринимает с раздражением. Я догадывался, что так бывает, но я совершенно не мог предположить, что наш случай может оказаться именно таким.
Я не понимал, что в нашем случае может так остро кого-то раздражать или вызвать чей-то гнев. Что такого сделал Серебренников? У меня, кстати, сразу же не было сомнений в том, что не я объект этой инсинуации, что я только инструмент, с помощью которого хотят достать основного персонажа этой истории, Кирилла. С другой стороны, если сказанное в полной мере относится к следствию, то крупица веры в суд у меня осталась. Ведь в отличие от заседаний, посвященных избранию и продлению меры пресечения, суд по существу обвинения будет вынужден подробно выслушать наши доводы и изучить материалы расследования. Кроме того, я надеюсь, что даже если десяток судей не проявили самостоятельности и, скажем так, добросовестности, то это не значит, что и одиннадцатый будет поступать также. Во всяком случае, я и мои защитники, мы готовимся и намерены вести себя так, будто мы предстанем перед настоящим, независимым и непредвзятым судом.
— Ну вот, 19 июня 2017 года к вам постучали в дверь. Что вы подумали? Какие ассоциации возникли?
— Вы знаете, какие-то киношные или книжные ассоциации. К этому времени уже прошли обыски у Кирилла и еще у полутора десятка людей, в том числе у тех, кто знаком мне лично. В сети были кадры того, как Юрия Итина, которого я знаю более 30 лет, и Нину Масляеву в наручниках ведут в зал суда для принятия решения о мере пресечения. Но поверить в это до конца было невозможно
— Что вы сказали жене Тане, когда в дверь позвонили?
— Было семь утра, мы только встали. У меня в тот день была назначена встреча с Терезой Мавикой, известным куратором современного искусства. Мы эту встречу согласовывали две недели, собирались обсудить возможность показа на Уральской индустриальной биеннале и затем в Москве инсталляции Джулиана Розефельдта «Манифесто» с потрясающей Кейт Бланшетт. Для меня это было важно, потому что это один из лучших проектов современного искусства, которые мне до сих пор довелось видеть. У Тани тоже было в тот день много дел, а вечером мы были приглашены на открытие выставок в галерее на Солянке и в Новом пространстве Театра наций.
Когда раздался звонок, я открыл дверь и увидел несколько человек. Все было очень понятно. Я сказал: «Постойте здесь, сейчас мы вас примем». Они, как это у них водится, наверное, решили, что сейчас я начну палить какие-то документы, выбрасывать наркотики, разряжать или наоборот, заряжать автомат, ну, не знаю… Я не знаю, что в головах у этих странных людей. Они стали просовывать ноги и плечи в дверь. А я не терплю насилия и всегда чисто импульсивно, рефлекторно сопротивляюсь. Меня это возмутило, я на них гаркнул: «Стоять здесь, не проходить». А квартирка маленькая, однокомнатная и они остановились в дверях. Мы с Таней оделись. Они вошли: «У вас есть что-то запрещенное?» Я ответил: «Если вы с собой не принесли, то нет». И в эти первые несколько секунд, как-то сразу выстроились жанровые параметры нашего общения.
Они были разочарованы, потому что это была съемная квартира, в которой было всего несколько наших книжек, пара ноутбуков и какие-то личные вещи. Там были документы моего ИП, еще что-то, но они были разочарованы тем, что искать-то особенно негде и нечего. Они все быстренько просмотрели за полчаса, покопались в компьютере, в одном, в другом. И все.
— Вам в голову не пришло позвать адвоката на обыск?
— Я как-то был уверен, что в этой ситуации мы справимся. И, мне кажется, мы справились. Ну, вот, мои документы, которые не являются тайной вообще ни для кого, возьмите, пожалуйста. Вот, мои записные книжки 15-летней давности. Интересуетесь — хорошо, возьмите. Вы забираете нашу технику, это хуже, потому что мы с ней работаем. Ну, ладно, заберите. Вы забираете мой телефон, но я должен позвонить адвокату, должен отменить встречи. И я позвонил адвокату, когда уже ехал на допрос в следственный комитет по Москве. А Таня с другой группой оперативников поехала в нашу одинцовскую квартиру, и там тоже был проведен обыск.
Таня потом рассказывала, что этот второй обыск их тоже огорчил, потому что в квартире еще не был закончен ремонт и не было вообще никаких вещей. То есть они вошли, потоптались и вышли. Может, успели какие-то устройства воткнуть в розетки, не знаю, может, они там до сих пор торчат, но при этом я не считаю нужным как-то фильтровать свою речь или остерегать своих гостей. Это не моя игра, это не мои штучки, пусть они сами себя тешат, если это им доставляет удовольствие или является частью их профессиональной жизни.
— Сначала вас допрашивали в качестве свидетеля?
— Да. Когда следователь мне как-то бойко предложил: «Ну, давайте, признавайтесь, выкладывайте», я сказал: «Хорошо, выложу после того, как приедет адвокат». «Ну, нет, — сказал следователь, — мы с вами просто побеседуем, не под протокол». Это их обычный заход, так сказать, дебютный розыгрыш. «Тогда мы тем более подождем адвоката», — сказал я.
Приехала Юлия Лахова и начались допросы: достаточно примитивная, детсадовская такая разводка. Но, впервые оказавшись в такой ситуации, быть полностью спокойным и сосредоточенным, сохранять абсолютно ясную голову, конечно, невозможно. К тому же, по ходу действия несколько раз меняются следователи, какие-то люди входят и выходят, кладут перед тобой на стол, как бы мимоходом, какие-то бумажки и тут же их убирают. В общем, утомительно. Сначала меня дважды допросили в качестве свидетеля, потом в качестве подозреваемого. Впрочем, допросили — слишком сильное определение: были трижды заданы одни и те же вопросы. По существу, следователи копировали и вставляли в протоколы те же самые ответы. Но, тем не менее, в результате мне было предъявлено заготовленное заранее постановление о задержании.
Ответы «правильные» и «правдивые»
— Сколько раз вас допрашивали за время следствия?
— Восемь или девять раз, включая допросы, посвященные объявлению всяких экспертиз, составов следственных групп, постановления об окончании предварительного расследования и тому подобное. По существу дела было всего четыре или пять допросов, не считая тех, что прошли в первый день. При этом я предлагал, просил и писал ходатайства о том, чтобы меня дополнительно допросили. Получив отказ, я записал свои показания и отправил их почтой, с просьбой приобщить к делу, если нет интереса, или времени или воли, я уж там не знаю чего, нет желания допросить меня в порядке проведения следственных действий. Но на это ходатайство я тоже получил отказ. Следствие совершенно не было заинтересовано в моих показаниях. Вероятно, потому, что эти показания могли пойти вразрез с их незамысловатыми домашними заготовками. Это очень характерная для моей истории коллизия. От меня хотели очень немного. Они заранее знали, чего хотят. Забавно, когда мы разговаривали с оперативным сотрудником у нас на кухне съемной квартиры во время обыска, он несколько раз со значением спросил: «Ну, что, вы будете запираться или будем общаться?» Я ответил: «Конечно, будем общаться. У вас есть вопросы, я вам дам ответы».
«Правильные ответы», — сказал следователь. Я возразил: «Нет, правдивые ответы». И у нас возникла такая дурацкая игра, как в плохой репризе: он несколько раз повторил слово «правильные», а я несколько раз повторил слово «правдивые». То есть, мы обозначили позиции, что это не одно и то же, и мы по-разному к этому относимся.
— Очень хорошо помню ваши слова в суде, что вы — заложник. Когда вы это поняли?
— Не сразу, но, в общем, довольно быстро.
— Вам понятен смысл «театрального дела»? Смысл обвинений?
— Нет. В обвинениях нет никакого смысла. Они, обвинения, самоцельны для следствия, независимо от степени нелепости. Это я тоже понял не сразу. Я полагал, что следствием может быть востребована моя профессиональная осведомленность в организационных, экономических, юридических вопросах, которую я приобрел за много лет работы в разных учреждениях культуры. Я думал, что кого-то может интересовать специфика этой работы. Что могут быть важны подробности и особенности проекта «Платформа».
Но, в ходе следствия, а точнее имитации расследования, выяснилось, что так называемое дело может беззастенчиво ткаться вообще из ничего. Я ждал конкретных вопросов и порывался что-то пояснить, рассказать, прокомментировать. Но оказалось, что на самом деле это никого не интересовало. И мне до сих пор никто не объяснил, в чем именно состоит преступление, в котором меня и моих товарищей по недоразумению обвиняют. Что именно, где и когда я якобы похитил, чьим доверием злоупотребил, кого обманул?
Ответ на эти вопросы следствие так и не сформулировало. При этом следователи удивительно не эластичны. Они и сами заложники, эдакие скучающие заложники своих изначальных установок, пусть даже очевидно глупых, несостоятельных и бездоказательных, пусть даже выставляющих их самих на посмешище. У них абсолютно косное мышление и отсутствует способность строить предположения, отличные от тех, с которых они начали сочинять свою куцую историю про мошенничество, будто бы имевшее место на «Платформе».
Может быть что-то там внутри Следственного комитета заедает в механизме согласований. Или начальство не дает внятных указаний, а беспокоить его страшно. Или просто недостаток фантазии. Я не знаю, в чем причина, но когда они натыкаются на преграды, которые мы строим из фактов и логики, или когда просто тычем их носом в закон, они не могут поменять ни свои установки, ни свою тактику.
В общем, я и сейчас не понимаю существа обвинения, которое не указывает на конкретные эпизоды и обстоятельства, а лишь голословно утверждает, будто совершено преступление. Оказалось, что следствие — это хоть и опасный, но не интересный противник. Вот это меня, честно говоря, удивило. Все их мастерство сводится к оказанию давления, к запугиванию и вранью, к попыткам столкнуть обвиняемых между собой.
Это мой ответ на вопрос о смысле обвинений. А смысл «театрального дела» и моей в нем роли… очевидно, что кому-то не угодил Кирилл Серебренников, его спектакли и фильмы, общественная позиция, популярность, поведение — не знаю, могу только гадать. Между тем, считается, что у нас в стране безграничная свобода творчества и отсутствует цензура. Значит, чтобы наказать, нужно обвинить его в экономическом преступлении. Однако, хотя и гендиректору, и главному бухгалтеру созданной Серебренниковым организации уже было предъявлено какое-то обвинение, уже проводились какие-то обыски и допрашивались свидетели, но инкриминировать что-либо непосредственно Серебренникову было сложно, так как он, действительно, не занимался хозяйственными вопросами и не имел права банковской подписи.
«Я был «мостиком»
— Так же, как и вы?
— Да, я так же никогда не заполнял банковскую карточку и не подписал ни одной банковской или кассовой операции по перечислению или выдаче денег. Доверенность, которая у меня была от Юрия Итина, предполагала решение иных задач. Но то ли кто-то подсказал следователям, то ли они каким-то чудом сами сообразили, что я могу оказаться вот этим мостиком между Серебренниковым и финансовым блоком.
— Что значит «мостиком»?
— Это значит, что в силу моей профессии и моей позиции в структуре проекта «Платформа» я находился как раз между решением творческих и производственных вопросов. Мне как продюсеру художественный руководитель Серебренников транслировал определенную задачу, обозначал круг людей, с которыми он намерен был эту задачу решать, и дальше моя и моих помощников, исполнительных продюсеров, работа заключалась в том, чтобы на практике обеспечить реализацию этих задач.
Речь о производстве материальной базы спектакля, концерта или выставки. Но не только: мы проводили переговоры и заключали соглашения с авторами, постановщиками и исполнителями — артистами, танцовщиками, вокалистами, музыкантами; обеспечивали условия для проведения кастинга, актерских и монтировочных репетиций; решали вопросы логистики и рекламы… и много чего еще. Для этого было необходимо использовать различные, прежде всего, финансовые ресурсы.
Именно мы запрашивали в дирекции и бухгалтерии определенные суммы и обосновывали их. Признаюсь, я иногда считал, что Серебренников недостаточно включен в текущие, рутинные вопросы, и это вызывало мою досаду. Но в какой-то степени его позиция была оправдана и продуктивна, потому что для него, с точки зрения оптимального выполнения художественных задач, было удобно дистанцироваться от производственной стороны дела.
Он нарисовал некую идеальную картинку: должно быть так. Потом, проведя определенную работу, мы ему рассказываем, что для того, чтобы эту его картинку реализовать, нужно потратить, предположим, весь бюджет нашего проекта. И мы готовы это сделать — в конце концов, он учредитель и худрук организации и автор проекта. Но он должен отдавать себе отчет в том, что в этом случае 28 или 128 других проектов, которые он запланировал, придется отложить или вовсе от них отказаться. И мы вместе должны были найти компромисс. Он упрощает задачу или частично меняет художественное решение. Мы, со своей стороны, ищем более экономные, более гибкие подходы, пытаемся оптимизировать все ресурсы: время, силы, средства и т. д.И, в конце концов, мы приходим к какому-то рабочему согласованному варианту.
— И так бывало?
— Не бывало по-другому.
«Масляева была плохим специалистом»
— Вы сказали, что говорили Серебренникову о своих конфликтах с бухгалтером Масляевой и вам было обидно, что он отмахивался от этих проблем. О чем шла речь?
— Это нельзя назвать конфликтом в смысле открытой вражды. Просто Нина Леонидовна была, по моему мнению, нерадивым работником и плохим специалистом. Для меня это стало очевидным с первых дней совместной работы. И я своего отношения не скрывал. У меня изрядный опыт руководства различными учреждениями культуры, и я отдаю себе отчет в том, с какими сложностями, вызовами, ребусами и головоломками нам часто приходится сталкиваться. При этом моя позиция заключается в том, что наличие этих вызовов и проблем не означает, что жизнь нас с неизбежностью толкает на нарушение закона. Нет. Я много раз говорил и буду продолжать говорить: если у нас достаточно профессиональной самоуверенности и куража, то жизнь от нас требует, чтобы мы в любых обстоятельствах находили изящные, непротиворечивые решения в рамках закона.
— А Масляева не находила?
— Бухгалтер, по определению, человек достаточно косный. Отчасти это диктует профессия. Разумный руководитель умеет ценить эту профессиональную косность, так как в идеале она должна снижать риски, возникающие при принятии финансовых и юридических решений. При этом хороший бухгалтер добросовестно ищет и находит в пределах возможного эффективные и законные решения. Плохой видит смысл своего существования в том, чтобы говорить «нет», тормозить работу директора, режиссера, художника, одним словом, мешать тому, чья профессия требует энергичного практического делания. Это непродуктивно, но тоже требует от бухгалтера определенной отдачи и затрат энергии.
Масляева поступала проще: она редко возражала, заверяла всех, что у нее нет проблем в решении профессиональных задач любой сложности и на словах брала на себя ответственность. На деле же просто ленилась, была легкомысленной и инертной, работала неряшливо, отказывалась входить в подробности дела, анализировать большой массив материала. Она всегда жаловалась на усталость, любой вопрос ей докучал. Цели и содержание проекта были ей неинтересны.
Когда начиналась «Платформа», у Кирилла были предварительные договоренности с несколькими кураторами — Сергеем Невским, Леной Тупысевой, с другими — о том, какие музыкальные, танцевальные, мультимедийные, образовательные, клубные мероприятия должны состояться. Сам он брал на себя театральное направление «Платформы». Только в рамках этого театрального направления в первом сезоне было заявлено полтора десятка проектов, при этом степень продуманности этих проектов была неравной. Один или два первоочередных, уже были детально проработаны, и мы достаточно конкретно представляли себе задачи по их реализации.
Какие-то проекты существовали в виде общей идеи. Похожая ситуация была и с проектами других направлений. И нам нужно было понимать параметры и пределы, в которых мы можем работать. Короче, мы остро нуждались в грамотном финансовом менеджменте, в корректном прогнозировании и достоверном планировании. Нина Леонидовна была представлена как специалист, способный решать эти задачи. Но скоро стало очевидно, что она не обладает необходимой квалификацией и работоспособностью.
— Почему вы ее не уволили?
— Во-первых, потому что не я принимал ее на работу и контроль за ней не входил в мою компетенцию. Она была непосредственно подчинена генеральному директору. Ну, а Кирилл тоже рассудил, что это не его зона ответственности, и уклонился от вмешательства в эти скучные дела.
— А вы сказали Итину, что вам не нравится, как она работает?
— Да, сказал. Практически сразу после начала работы, в сентябре 2011 года. И просил найти другого кандидата на должность главного бухгалтера.
«Мы не обналичивали деньги противозаконным способом»
— Фигурантов «театрального дела» обвиняют в обналичивании денег. И многие театральные люди объясняют, что получая государственные деньги, невозможно работать иначе. Это действительно так?
— Нет, не так. Работать иначе, не нарушая закон, возможно. Правда, что сложившаяся система и практика финансирования культурных проектов в условиях почти тотальной зависимости от государственного бюджета крайне неповоротлива и не чувствительна к подлинным нуждам культуры. Возможно, система сама провоцирует нарушения. Это так. Особенно наглядно это проявляется в фестивальных или нестандартных, инновационных проектах. Посудите, «Платформа» показала зрителям свои первые премьеры в начале октября 2011 года. А постановление о финансировании в виде бюджетных субсидий вышло только в конце декабря, то есть, почти через три месяца. А реальное финансирование началось в марте 2012 года. То есть, включая короткий подготовительный период, проект полгода сам себя обеспечивал деньгами.
Хорошо, что Министерство культуры, выполняя поручение президента, нашло тогда возможность включить наш проект в Федеральную целевую программу «Культура России». АНО «Седьмая студия» корректно заключила государственный контракт по результатам конкурса и выполнила условия этого контракта.
По этому контракту «Седьмая студия» получила 10 миллионов рублей. Но для того, чтобы проект состоялся, в первые три месяца 2011 года было необходимо втрое больше денег. По моим подсчетам, основанным на материалах уже изученного мной дела (точно помнить такие детали я, разумеется, не мог), стоимость подготовительных и первых творческих мероприятий только в 2011 году составила порядка 31, 3 миллиона рублей. То есть не хватало еще 21 миллион. Небольшую часть недостающих денег принесли Кирилл и Юра Итин — это были их личные деньги, которые они предоставили на условиях беспроцентного займа. Другая часть денег, еще 10 миллионов, была привлечена в виде кредита с льготным ссудным процентом. Еще несколько миллионов рублей — это отсроченные платежи за работы, товары и услуги, авансированные нам поставщиками.
— То есть вам верили на слово? Как вы этого добивались?
— Иногда на слово, но чаще это было прописано в условиях договоров и контрактов. Например, мы заказывали в очень известных мастерских мобильные архитектурно-сценические модули стоимостью более миллиона рублей, или театральные станки и металлоконструкции для оборудования зрительного зала и тому подобное. И я спрашивал: «Дорогие друзья, сейчас денег у нас нет, можете вы изготовить эти изделия за свой счет и поставить их нам? А мы расплатимся через несколько месяцев, когда откроется финансирование». Мне отвечали: «Разумеется, нет, мы должны заплатить за материалы, оплатить часть работы. Но поскольку у вас хорошая репутация и вы увлекли нас своим проектом, мы готовы не включать в первую очередь выставленных вам счетов, скажем, расходы по зарплате нашего штатного персонала, а это, как правило, 50 процентов стоимости готовых изделий.
— Вы рисковали?
— Безусловно. Это трудный и рискованный путь. Но в этом нет ничего предосудительного, а тем более незаконного. Нам нужно было оборудовать сценическую площадку и небольшие закулисные и вспомогательные пространства; устроить зрительские места; арендовать или приобрести необходимый минимум осветительного, звукового и видео-оборудования; построить первые декорации, сшить костюмы, изготовить или приобрести реквизит; оплатить проезд и проживание иногородних и иностранных участников; заплатить гонорары тем авторам, артистам и постановщикам, которые не могли согласиться с отсрочкой выплат; вложить какие-то минимальные средства в рекламу и продвижение проекта…
— Вы расплатились со всеми, кто оказывал вам услуги таким образом?
— Да, расплатились в срок (когда пришла субсидия от Минкульта. — «МБХ медиа»), чем я очень горжусь.
— Вы не обналичивали деньги?
— Мы не обналичивали деньги противозаконным способом. Организация работала с наличными деньгами, которые бухгалтер получала в банке. Это не запрещено. И в то время было меньше ограничений на расчеты в наличной форме. И я категорически настаиваю на том, что в период моей работы в пределах процессов, составлявших мою компетенцию, и доступных моему контролю, мы не нарушали закон. Для меня важно, чтобы это мое утверждение было услышано и воспринято. В первую очередь, моими коллегами.
Дело в том, что когда началось «театральное дело», многие из них, руководствуясь самыми добрыми побуждениями по отношению к нам, к себе и к отрасли в целом, устроили небольшую кампанию протеста, направленную против законов и практики государственного управления культурой, провоцирующих правонарушения. В качества иллюстрации и аргумента в пользу своей точки зрения они говорили: «Вы же видите на примере „Платформы“, что по-другому работать невозможно!»
Так вот, я разделяю общую озабоченность и согласен с тем, что законодательство, регулирующее культуру и искусство, несовершенно. Но, при этом прошу: не надо апеллировать к нашему, проекта «Платформа», опыту и ссылаться на наш пример. Работать, не нарушая закон, возможно и необходимо. Я работал и работаю именно так.
«Вопрос о рояле высосан из пальца»
— Расскажите про рояль.
— Концепция музыкального направления проекта «Платформа» предполагала, что мы будем заказывать новые оригинальные произведения прекрасным молодым композиторам. Мы приглашали к сотрудничеству первоклассных музыкантов-исполнителей, российских и зарубежных. И те, и другие, естественно, взыскательно относятся к качеству звучания. Да и попросту наше уважение к публике требовало хорошего звука. Одним словом, нам был нужен приличный инструмент.
Позволить себе Steinway или, скажем, Fazioli мы не смогли бы никогда, на это ушла бы большая часть субсидии первого года, да и необходимости в этом не было. Оптимальным по соотношению цена/качество инструментом — а я утверждаю, что это был лучший выбор, потому что был проведен очень серьезный маркетинг — оказался рояль марки Yamaha. Это был полноразмерный концертный инструмент с хорошим звуком и, в то же время, он стоил нам относительно небольших денег. Элементарный расчет показывает, что купив этот рояль и отказавшись от аренды, мы в течение трех лет сэкономили сумму, в два с половиной раза превышающую номинальную стоимость нового инструмента. Кроме всего прочего, в представительстве Yamaha в России работают замечательные люди, не просто коммерсанты, а музыканты. Им было важно, чтобы рояль попал в хорошие руки. Нам дали этот инструмент с рассрочкой платежа на год.
— А почему же вам вменяют его покупку, как нарушение закона?
— Это загадка. Только больное сознание может пытаться найти в этом криминал. В какой-то момент мне задали вопрос: «А вам не рассказала Софья Михайловна Апфельбаум, что вы не имели права приобретать рояль?» Я ответил: «Нет. И не могла рассказать, потому что это нонсенс». Возможны разные условия и источники финансирования. Я был готов это следствию объяснять, на пальцах показать. Но им это было неинтересно. По условиям предоставления средств в рамках целевой федеральной программы «Культура России», действительно, нельзя приобретать основные средства. Мы могли оплатить гонорары, проезд и проживание участников, еще что-то, я сейчас уже не помню точно, но не покупку оборудования, которое потом поставим на баланс…
— Значит, они правы?
— Нет, они глубоко неправы. Во-первых, этот режим распространялся только на 10 миллионов рублей, полученных в рамках госконтракта. А я уже говорил, что расходы этого периода были втрое больше, чем было получено по госконтракту. В правительственном постановлении о финансировании проекта «Платформа» путем предоставления субсидии не было такого условия. Одно из приложений этому постановлению описывало правила выделения субсидии и несложную методику расчета ее величины. Я прочитал его несколько раз уже сейчас, изучая материалы дела. Там об этом не сказано ни слова. И, наконец, автономная некоммерческая организация как полноправный участник хозяйственного оборота вправе оперировать деньгами из различных источников.
Да, самой большой долей в общем бюджете проекта были средства субсидии. Но они были не единственными. Мы продавали билеты на наши мероприятия. А только в первый сезон, то есть лишь за время моей работы на «Платформе», состоялось 115 публичных показов оригинальных спектаклей и перформансов, среди которых: «АРИИ», «СОН/DREAM», «История солдата», «AUTLAND», «Сон в летнюю ночь», «Метаморфозы», «Отморозки», «Долина боли», «Охота на Снарка», «Fucking A»; концерты «Идеи Севера», «Восстание», «Катастрофа», «Транскрипция», «Левый концерт» и много чего еще.
Кроме того, было проведено несколько десятков выставок, фестивалей, кинопоказов, лекций, мастер-классов и дискуссий по актуальным проблем современного искусства и общества. Мы много работали и из месяца в месяц десятки и сотни тысяч рублей, заработанных каждым платным мероприятием, несмотря на низкие, доступные нашему молодому зрителю цены, сложились в некоторые миллионы. Мы получали спонсорские и благотворительные деньги, мы кредитовались и т. д. Мы имели право приобретать основные средства и, в том числе, музыкальные инструменты. И, более того, иначе мы не имели возможность осуществлять нашу деятельность. Вопрос о рояле высосан из пальца, видимо, специально для того, чтобы я написал этот фельетон, в котором я не сочинил ни одного слова.
— Вы имеете в виду разговор со следователем, который вы описали в письме из тюрьмы?
— Да. И, возможно, описанием подобных разговоров я еще буду делиться с вами — абсурдное следствие щедро дарит мне сюжеты.
У вас есть интересные новости из вашего региона? Присылайте их в наш телеграм-бот
Читайте нас в Яндекс.Новостях
Подписывайтесь на наши соцсети: