Когда-нибудь

Часть I. Он

Война меняет все человеческие ориентиры.

Пряча глубоко в сердце любовь, опоясывая страхом, запахом дыма, земли, пороха. Отнимая силы и усиливая их многократно. Для последнего прыжка. Снова и снова.

Я перестал помнить, когда именно научился различать звуки.

Раньше я слышал просто выстрелы. Теперь - расстояние. Направление. Калибр. Опасность. Я слышу, как меняется воздух перед взрывом, как земля принимает удар, как на несколько секунд становится слишком тихо. Эта тишина страшнее всего.

В ней всегда есть ожидание.

Я думаю о доме.

Не о стенах, не о мебели, не о фотографиях на полке. О запахе кофе утром. О скрипе двери. О свете, который падал на кухонный стол в определённый час. О её руках.

Я прячу память о ней так глубоко, будто это последний патрон.

Потому что здесь нельзя позволить себе слишком много чувств. Они становятся роскошью. Любовь - роскошью. Страх - тоже.

Но иногда ночью я всё-таки позволяю себе подумать о ней.

Не знаю, жива ли она сейчас. Не знаю, ждёт ли. Может быть, научилась жить без ожидания. Может быть, смотрит в окно, как когда-то смотрел я, и тоже считает минуты.

Я не знаю.

И именно поэтому продолжаю идти.

Иногда я спрашиваю себя: ради чего?

И ответ приходит не словами.

Ради того, чтобы однажды вернуться туда, где никто не будет решать за нас, как нам жить и кого нам любить.

Ради возможности снова проснуться в своей комнате и знать: это моя жизнь. Не чья-то милость. Не пауза между обстрелами. Не случайно оставленный нам день. Наша.

Странное свойство есть у человека. Нас можно лишить сна, дома, привычной жизни, уверенности в завтрашнем дне. Можно заставить привыкнуть к тому, к чему привыкать невозможно.

Но остаётся что-то, чего отнять нельзя.

Я долго думал, что это мужество.

Теперь понимаю - нет.

Это любовь.

Не обязательно к одному человеку. К своему дому. К голосу матери. К детскому воспоминанию. К дереву возле старого подъезда. К возможности однажды проснуться и услышать не взрыв, а чайник на кухне.

К праву самим выбирать, каким будет этот день.

К простой жизни.

Наверное, именно за неё мы и держимся.

Не за войну. Не за ненависть. Не за желание стать сильнее смерти.

Мы держимся за возможность закончить войну так, чтобы после у нее у нас осталось право на нормальную жизнь.

За право однажды снова стать обычным человеком.

Поэтому, когда силы заканчиваются, я не думаю о том, сколько ещё смогу выдержать.

Я думаю о том, что будет после.

Открытая дверь.

Тёплый свет.

Чьи-то руки на моих плечах.

И голос, который скажет:

- Ты дома.

Иногда человеку достаточно одной такой мысли, чтобы сделать ещё один шаг.

Потом ещё один.

И ещё.

До последнего прыжка.

Снова и снова.

Часть II. Она

 А я жду.

Не знаю, почему до сих пор говорю именно это слово - «жду».

Будто ожидание предполагает, что человек обязательно придёт.

А я просто оставляю для тебя место внутри себя.

Город давно перестал быть городом. Он стал чем-то вроде большого, упрямого организма, который медленно учится выживать без всего, что когда-то казалось необходимым.

Магазины пустые.

Иногда привозят хлеб, и тогда очередь начинается, как только заканчивается комендантский час. Люди стоят молча, кутаясь в куртки, потому что разговаривать уже не о чем. Мы все знаем один и тот же набор новостей: куда сегодня били, где вчера загорелось, где снова нет воды, где нашли лекарства.

Топливо стало почти легендой.

Лекарства - удачей.

Вода - роскошью.

Иногда из крана начинает капать что-то бурое, с металлическим запахом. Я ставлю под струю кастрюлю и смотрю, как эта субстанция медленно закрывает дно.

Раньше я бы вылила такую воду.

Теперь жду её, как дождя.

В самом начале войны я однажды открыла шкаф и подумала:

Боже, как же много мне всего не нужно.

Мне не нужны пять сортов чая.

Не нужны красивые бокалы.

Не нужны новые платья, которые я когда-то выбирала для какого-то будущего, которое теперь кажется жизнью другого человека.

Не нужны десять полотенец.

Не нужны духи.

Не нужна половина мебели.

Не нужны даже книги - хотя раньше я была уверена, что без книг не смогу жить.

Оказалось, смогу.

Человеку вообще нужно удивительно мало, когда его жизнь сжимается до нескольких простых вещей.

Вода.

Хлеб.

Тепло.

Тишина.

И чтобы никто не умер.

Остальное постепенно становится почти неприличной роскошью.

Но есть вещи, от которых я не могу отказаться.

Свой ключ в замке.

Своя фотография на стене.

Право открыть утром окно и знать, что за ним – мой город.

Наверное, именно поэтому мы всё еще здесь. Не потому, что нам не страшно. А потому что есть то, что страшно потерять окончательно.

Я научилась готовить из того, что есть. Научилась экономить спички. Научилась спать одетой. Научилась отличать близкий взрыв от далёкого. Научилась просыпаться от тишины - потому что, если слишком долго ничего не слышно, значит, скоро снова начнётся.

Свет появляется редко.

Когда он приходит, я сначала не верю.

Стою посреди комнаты и смотрю на лампочку.

Потом быстро включаю зарядку, готовлю еду, бутылки с заготовленной водой кладу в морозилку и думаю: вот сейчас надо успеть всё.

Будто электричество -  это время.

Подаренные нам несколько минут нормальной жизни.

Я больше не загадываю желаний.

Раньше я могла попросить у жизни что-нибудь большое.

Теперь желание умещается в одной фразе:

Пусть сегодня ночью будет тихо.

Иногда я думаю, что самое страшное - даже не страх.

Страх хотя бы имеет форму.

Он приходит вместе с первым грохотом, заставляет пригнуться, выключить свет, отойти от окна. Он дышит рядом.

К страху можно привыкнуть.

Я устала бояться.

Вот что произошло со мной.

Не стала смелее.

Не стала сильнее.

Просто устала.

Устала каждый раз думать: а если сейчас?

Устала считать расстояние до ближайшего укрытия.

Устала прислушиваться к небу.

Устала звонить тебе и, услышав твой голос, делать вид, что всё нормально.

- Как ты?

- Нормально.

Мы оба лжём.

Ты - чтобы я не боялась.

Я - чтобы ты мог продолжать.

И между этими двумя «нормально» помещается вся наша жизнь.

Иногда я спрашиваю:

- Когда это закончится?

У кого - не знаю.

У Бога.

У тебя.

У самой себя.

У пустого города за окном.

Я задавала этот вопрос уже столько раз, что он перестал быть вопросом.

Он стал частью дыхания.

Когда закончится?

Когда я снова смогу открыть окно и не думать, что стекло может стать осколками?

Когда в магазине будет выбор, а не очередь?

Когда из крана пойдёт прозрачная вода?

Когда ночью можно будет услышать дождь и не перепутать его со звуками войны?

Когда ты вернёшься?

Последний вопрос я почти никогда не произношу вслух.

Потому что тогда он становится настоящим.

А настоящие вопросы требуют ответов.

И я боюсь ответа.

Поэтому я просто жду.

У меня есть твоя фотография в телефоне. Старое фото, ещё мирное. Ты смотришь куда-то в сторону и улыбаешься, будто впереди у нас бесконечное количество времени.

Я иногда увеличиваю изображение.

Рассматриваю твои глаза.

И думаю: вот этого человека я знаю.

И одновременно - уже нет.

Война забрала у нас возможность быть прежними.

Она сделала тебя человеком, который умеет идти туда, куда я не хочу даже смотреть.

А меня - человеком, который научился ждать там, где ждать нельзя.

Иногда я засыпаю сидя, потому что так безопаснее.

Иногда просыпаюсь от собственного сердцебиения.

Иногда мне снится, что ты вернулся.

И вот этого я теперь боюсь больше всего.

Не взрывов.

Не голода.

Не темноты.

Снов.

Потому что во сне всё просто.

Ты открываешь дверь.

Я стою посреди комнаты.

Ты ничего не говоришь.

Просто подходишь ко мне и обнимаешь.

И я наконец перестаю быть сильной.

Я прижимаюсь к тебе и слышу твоё дыхание. Чувствую тепло твоего тела. Твои руки у меня на спине.

И мне спокойно.

Так спокойно, что во сне я даже забываю, что должна бояться.

А потом просыпаюсь.

И долго лежу в темноте.

Не двигаюсь.

Не плачу.

Просто понимаю, что тебя опять рядом нет.

Раньше после таких снов я могла заплакать.

Теперь нет.

Наверное, слёз тоже нужно немного.

Как воды.

Как хлеба.

Как света.

Я научилась экономить даже их.

Сегодня опять стреляли.

Я сидела на полу возле стены и держала в руках кружку.

Пустую.

Просто чтобы держать что-нибудь.

Дом дрожал.

С потолка сыпалась мелкая известка.

Я смотрела на свои руки и вдруг подумала, что совсем не помню, когда в последний раз держала тебя за руку.

Не во сне.

На самом деле.

И от этой мысли мне стало страшнее, чем от взрывов.

Потому что я вдруг поняла: память тоже может голодать.

Она тоже стирается.

Поэтому я начала вспоминать тебя вслух.

Твой голос.

Как ты смеёшься.

Как морщишь нос, когда чем-то недоволен.

Как однажды зимой ты пришёл домой совершенно мокрый и сказал, что это был самый прекрасный день в твоей жизни.

Я тогда смеялась над тобой.

Теперь отдала бы всё за такой день.

Я говорю с тобой в пустой комнате.

Не потому, что сошла с ума.

А потому, что иначе могу забыть звук собственного счастья.

И когда становится совсем тихо, я закрываю глаза.

Не позволяю себе мечтать.

Потому что мечты стали опасными.

Но иногда, совсем ненадолго, я всё-таки разрешаю себе одну.

Ты возвращаешься.

Не герой.

Не тот, кем тебя сделала война.

Просто ты.

Уставший.

Живой.

Я открываю дверь.

И ты стоишь на пороге.

Я смотрю на тебя и понимаю, что мне больше нечего просить у жизни.

Ни света.

Ни воды.

Ни еды.

Ничего.

Только тебя.

И ещё - чтобы нам никогда больше не пришлось просить разрешения быть дома.

Я знаю, что нельзя жить одной надеждой.

Но иногда человеку больше нечем.

Поэтому я живу.

День.

Ночь.

Ещё день.

Снова ночь.

Экономлю воду.

Считаю запасы.

Заряжаю телефон, когда приходит свет.

Слушаю город.

И жду.

Не знаю, сколько ещё.

Я больше не спрашиваю:

«Когда всё это закончится?»

Теперь у меня другой вопрос.

Когда ты вернёшься?

И каждый вечер, прежде чем погасить последнюю свечу, я произношу его так тихо, чтобы не услышал даже город:

- Только вернись.

А дальше мы как-нибудь.

Обязательно как-нибудь.

Потому что всё остальное мы уже научились делать из ничего.

А когда-нибудь нам придется научиться снова делать из ничего - жизнь. Свою. Такую, как мы сами выберем.