Когда-нибудь

Когда-нибудь я умру и после меня останутся вещи. Немного, всего несколько мелочей; так, ни о чем безделицы, как у любого иного. Что будет с ними? Ну вот какая судьба ожидает их, осиротевших, никому не нужных, когда уйду, когда закроются навеки мои уставшие больные глаза?

Вот мой блокнот. Толстый, в чёрном переплете, с хорошей, плотной, линованной, пожелтевшей от старости бумагой. Я купил его в путешествии, том самом, в которое отправился с любимой. Оно таким прекрасным было, наше путешествие, таким радостным, чудесным сном отпечаталось в памяти моей, что блокнот превратился в часть меня.

Я делал в нём записи своим кривоватым, неразборчивым, сползающим на бок почерком, каков у всякого, чья рука не поспевает за мозгом. Делал их ручкой с обгрызенным кончиком и немного мажущим чернила пером. Оно скрипело и оттого иному точно мешало бы писать, но не мне, нет; мне этот скрип был по душе, он привносил мысли в мою голову. Когда весёлые, легкие, чаще же грустные, полные сожалений о годах, протекших водой сквозь пальцы…

Ещё фотография мамы, молодой совсем мамы моей, с радостной, лучезарной улыбкой человека, у которого всё впереди. Фотокарточка из обыкновенного картона в простенькой рамке, а то и без неё. Она будет стоять на письменном столе, скромно, в углу, подле лампы на печально изогнутой ножке или затеряется между листов блокнота, между этих хороших плотных листов, исписанных мелким неразборчивым почерком умершего человека. Не знаю, право, где она будет…

Останется, может и книга. Моя любимая, с детства хранимая книга. «Капитан Немо» Жюль Верна. Таких теперь не делают: пухлая, с золотой поблекшей вязью названия и витиеватым шрифтом, с картинками, обыкновенными такими чёрно-белыми картинками в пол листа, и закладкой из картона. Да, не делают нынче таких книг и позабыт писатель, а мне он дорог, с ним проплыл я моря и океаны, с ним мальчишкой побеждал негодяев и бесконечно долго мечтал. Там, на полях плотных, жёлтых, как в блокноте, страниц, тоже есть мои записи, сокровенные думы. Сокровенные… да кому они теперь нужны.

И перочинный ножик тоже будет. Он спрячется, позабыт до времени, в ящике письменного стола; первом, выдвижном ящике, том самом, со свёрнутой на бок овальной скобой металлической ручки. Его найдет случайно человек, назначенный судьбой равнодушно перебирать мои вещи. Он откроет, шевельнёт перекосившийся на салазках ящик и тогда ножик сползёт ему прямо в ладонь. Перочинный ножик, махонький, с щёчками дешёвой пластмассы и коротеньким клинком со следами карандашного графита. Я ведь любил точить карандаши, просто чтобы успокоиться, подумать, взять паузу; так спокойно мне было, покуда сталь снимала стружку с палочек «Кохинора». Но что будет с ним, с моим ножиком, с отцовским подарком на семилетие, пронесённым из детства до последнего дня моего?

Некто, пожав плечами, раскроет отцовский подарок, тронет кончик клинка, шепнёт «умели делать» и, сложив обратно, уберет его в портфель, решив - пригодится. Уберёт, чтобы сразу о нём позабыть.

И блокнот мой с ручкой он тоже уберет. Только в урну - на кой он, этот блокнот? - выбросить не жалко. Мысли в прах, вслед за телом.

Книгу он пролистает с конца в начало, пытаясь сообразить, кто такой Жюль Верн, после чего оставит покрываться пылью на подоконнике комнаты, в которую никогда не ступит моя нога.

И лишь фотокарточка, та, где молодая мама, привлечет его внимание. Карточка выпадет из блокнота или попадется на глаза ему, когда он потянется к лампе и он возьмёт ее в руки, посмотрит внимательно. «Какая красивая», скажет тихо.

Она, верно, там очень красивая, моя мама. Она улыбается, у неё волосы кудрявым облаком, а сквозь них - солнечный свет множеством лучиков. В её судьбе пока нет меня, мама ещё не знает, что я буду, что появлюсь. Не знает ещё, не знает... Есть только солнце сквозь волосы в юной жизни её.

Тот, кто будет убирать мои вещи, может сохранит эту карточку. Может, он отдаст её в музей, вдруг там принимают такие? Вдруг, вдруг?! Ведь старое же фото, след ушедших времён, которые нынче никто и не помнит! И если так, то моя мама, молодая, красивая, не знающая пока обо мне, будет улыбаться тем, кому суждено пройти мимо по тихой музейной зале, и солнце продолжит искрить через светлые кудри…

Погаснет грустная лампа на кривой ножке. Вещи убраны. Кто жил здесь, в этой комнате? Впрочем, имя не важно. Для него теперь всё в темноте.