Когда кончается война

Рейтинг: R

Предупреждение: angst, смерть персонажей

Жанр: romance

Большой Зал сегодня полон. Если честно, не припоминаю, когда я в последний раз видел здесь такое количество народу одновременно. Как будто факт окончания войны вернул им всем возможность мгновенно вернуться к прежним радостям жизни. А впрочем, может быть. Я не спрашивал. Мне было не до того, чтобы задавать вопросы. Я только успевал отвечать на заданные мне, да принимать сочувствия и поздравления - в равной пропорции.

Вольдеморт убит. Магический мир ликует.

Рон тоже убит. Кто оплакивает его здесь, кроме меня?

Я знаю, что не прав. Гермиона и Джинни рыдали, обнявшись, в углу Гриффиндорской гостиной, когда я спустился туда сегодня вечером, подчиняясь приказу Дамблдора. "Ты должен там быть, Гарри. Ты герой. Это - твой праздник". Увидев меня, они приободрились и даже заулыбались. Не знаю, почему меня так нервируют улыбки сквозь слезы. Может, оттого, что я вижу в них не проявление мужества, а лишь попытку казаться сильнее, чем являешься на самом деле.

Или, может быть, когда видишь, как люди успокаиваются при твоем появлении, подкрадывается ощущение, что самому поплакать не с кем. Вот и теперь они находят в себе силы веселиться, а я чувствую подступающее к горлу одиночество, как волну тошноты. Я не мог к ним присоединиться. Вначале потому, что глупо просто вот так сидеть и плакать, а теперь - потому что это "мой" праздник. Я его символ, его живое украшение, все время в центре внимания и безумно от него уставший.

Никого не волнует, что больше всего мне хочется спрятаться в каком-нибудь тёмном углу и нареветься - как никогда в жизни. Даже в детстве: попробовал бы я похныкать у Дурслей. Наверное, это из тех лет у меня манера стискивать челюсти так, что скулы белеют. Но сегодня впервые меня преследует чувство, что горло душат рыдания, которые вот-вот прорвутся вместе с очередным взрывом смеха.

Все, сил моих больше нет. Пир в разгаре, напитки льются рекой - и даже первоклассники могут видеть, что в бокалах у старших, начиная с третьего курса, не тыквенный сок. Ну в лучшем случае он там присутствует как составляющая коктейля. Наверное, сегодня Школа Чародейства и Волшебства коллективно напьется, презрев по случаю победы в войне всякие условности вроде деления на студентов и преподавателей. И никто не заметит моего отсутствия, поскольку главную свою задачу на сегодня я уже выполнил: дал им всем высказаться в мой адрес. Мне никогда раньше не приходило в голову, что слушать хвалебные речи так ужасно.

Так, куда уйти? Где меня не будут искать?

В подземелья, приходит мрачная мысль. На факультет, с которого некогда выпустился юный Том Риддл, убитый ненавидящим эти самые подземелья Гарри Поттером. Спущусь туда - слизеринцев после войны все равно мало осталось, и это меньшинство сейчас всем составом пребывает в Большом зале. Демонстрирует лояльность победившему режиму.

Спускаюсь в подземелья, наслаждаясь глубокой тишиной. Впервые в жизни мне кажется, что для тех, кто любит уединение, здесь, может быть, не так уж плохо жить. Тени от факелов дрожат на каменных сводах коридора, успокаивая мои совершенно некстати расходившиеся нервы. Раньше у меня нервов не было, и не сказать, чтобы меня радовала внезапная чувствительность.

Однако какая бы ни была чувствительность, а вот реакция явно притупилась. Выскочившего вслед за мной из-за очередного поворота Драко Малфоя я должен был встретить лицом к лицу - а уж услышать как минимум. Но поскольку этого не произошло, теперь его палочка упирается мне в горло. Взгляд у Малфоя совершенно безумный, он не говорит, а только бессвязно бормочет сквозь зубы. Еще бы, отвлеченно думает часть моего сознания, отец пал смертью верного воина Вольдеморта, мать навсегда обезображена и обездвижена не одним десятком проклятий, Малфой-манор конфискован без права выкупа, а сам Малфой может никогда больше не рассчитывать на положение в обществе и выгодную партию. Есть за что поблагодарить Гарри Поттера.

Похоже, сам Малфой того же мнения. Неизвестно, о чем он скорбит в большей степени - о родителях или о своём положении, но его отношение ко мне граничит с психозом. Даже Дамблдор советовал мне держать при приближении Драко ухо востро. Но похоже, что этот совет пропал втуне.

Малфой мне не угрожает; его смех - смех сумасшедшего. Мы оба знаем, зачем он здесь: чтобы убить меня. Тем более я сам спустился в подземелья, где никто меня не спасет. Все наверху, а я так хотел побыть в одиночестве. Эх, Добби, тебя бы сюда. От одного Малфоя ты меня однажды спас.

Я прикрываю глаза, заставляя себя удерживать невозмутимое выражение лица. По какой-то дурацкой причине моя палочка осталась в спальне, и теперь это обстоятельство может стать роковым. Вряд ли я сумею в третий раз вывернуться из-под Авады Кедавры. Хотя предыдущие два раза происходили между мной и Вольдемортом, но там у меня была палочка и презрение к смерти. А сейчас мне почему-то хочется остаться в живых. Зря, наверное; мало какие из моих желаний сбывались, и те заставляли усомниться в своей разумности. Ну рассчитался я с Вольдемортом. Стал из Мальчика-который-выжил Мальчиком-который-его-убил. И долго буду слышать это дополнение к своему имени за спиной.

Ладно, Драко, думаю я с досадой, что ты там, онемел, что ли? Язык отнялся? - я открываю глаза. Взгляд падает на лицо Малфоя, и я вижу на нем крайнюю растерянность. А на плече у моего горе-убийцы лежит рука профессора Зельеварения Снейпа. Похоже, пока Малфой неразборчиво объяснял мне, как именно будет меня уничтожать, он потерял драгоценное время, думаю я злорадно. Снейп, разумеется, останется верен своим привычкам и баллов двести с Гриффиндора снимет, но вот убить меня на своих глазах вряд ли позволит.

Наши с ним отношения за эти два года, конечно, теплее не стали, но я знаю безоговорочно, на чьей стороне был Снейп в оконченной войне. Однажды я даже спас ему жизнь во время битвы. Так что он у меня в долгу. И рука, лежащая на плече у Малфоя, лучшее тому подтверждение. Голос зельевара буднично-ровен, но бледные длинные пальцы с узкими ногтями впиваются в мантию слизеринца, словно когти.

- Мистер Малфой. Вы знаете, разумеется, что дуэли в стенах школы, в особенности, - он подчеркивает это слово, - в мирное время, запрещены. Я не вижу у мистера Поттера его палочки; предположить, что он выбросил ее при моем приближении, непозволительно даже мне.

Я фыркаю. Снейп, который не делает меня козлом отпущения! Воистину, куда катится мир? Или это как раз мир виной такому… нетрадиционному для Снейпа подходу к ситуации?

- Вы заставляете меня предполагать худшее, мистер Малфой, - бархатно-спокойно продолжает Снейп, - и ваше молчание отнюдь не улучшает картину. Надо ли говорить, что в случае смерти мистера Поттера - сколь угодно неожиданной, даже если на него упадет черепица с крыши хижины Хагрида - вы станете подозреваемым номер один? И чертовски удобным подозреваемым; во всяком случае, я бы не рассчитывал на адвокатскую помощь. Может быть, жить, не отомстив, лучше, чем отомстить и лишить вашу мать последней радости - лицезреть сына?

Снейп усмехается и легко отпускает плечо Малфоя. Его запястье кажется почти хрупким - но я вижу, как Малфой кривится и пытается пошевелить занемевшей рукой. Он уничтожен, можно даже не смотреть ему в глаза. Однако когда последний потомок чистокровного рода поворачивается, чтобы уйти, Снейп добавляет ему вслед:

- Мистер Малфой, - спина в парадной зеленой мантии замирает, - сказанное относится и к тому времени, когда вы с Поттером окончите Хогвартс.

Ссутулившись и опустив голову, Малфой кивает и удаляется шаркающей походкой, так не похожей на его собственную.

Я поворачиваюсь к Снейпу в неясной надежде найти объяснение его странному поведению (в конце концов, официально учебный год еще не закончился, а я привык, что он снимает с меня баллы, как только встретит), но и тут вижу спину. Он скрывается в глубине подземелий, словно черная птица или одна из мечущихся по стенам теней. И лишь теперь я понимаю, что не видел его на пиршестве в Большом зале.

Впрочем, неудивительно, что я не заметил этого факта: слишком много мест пустует. И уже не вернутся назад люди, сидевшие здесь раньше. Я предпочитаю не скользить глазами вдоль столов, не травить душу воспоминаниями о тех, кого не вернуть. А забыть их - разве друзей забудешь?.. Так что я не отметил, что мастер зелий блистал своим отсутствием.

Я стою, прислонившись к стене подземелья так, словно примерз к ней. Куда идти? Наверх? Там продолжается бурное веселье, с тостами в честь павших героев, с речами во здравие оставшихся в живых. Я не желаю возвращаться туда: там мне не место, особенно, когда убеждают в обратном. Я всего лишь рассчитался с долгами. Я не герой.

По той же причине я по-прежнему не могу вернуться в свою комнату: в нее в любой момент могут ворваться Джастин, или Дин, или Невилл, с тем чтобы утащить меня в шумное общество: "Эй, дружище, сегодня нельзя грустить!" Только Рон уже не просунет в дверь свою рыжую кудлатую голову с вечным вопросом: " Гарри, ты здесь?" Если бы мне сказали, что это возможно, я бы кинулся в спальню сломя голову. Но даже маги не умеют воскрешать из мертвых.

Тут я замечаю, что пока размышлял, мое тело само отлепилось от стены и ноги несут меня вперед по коридору, аккурат тем же маршрутом, каким удалился Снейп. И меня посещает безумная идея - впрочем, не более безумная, чем его неожиданное заступничество. Я решаю нанести ему визит. Неужели он не доставит себе удовольствия снять с меня за это баллы, в ночь, когда весь замок празднует победу над Темным Лордом, а победитель шарахается как неприкаянный по его подземельям?

Я усмехаюсь и ускоряю шаги. В конце концов, перспектива пикировки со Снейпом сегодня предпочтительнее, чем слезливое обожание окружающих.

Я уже подхожу к двери кабинета Зельеварения, когда явственно слышу звон разбившегося стекла. Вероятно, профессор опрокинул одну из своих реторт, с мрачным удовлетворением думаю я. И баллы ему с самого себя снимать за неуклюжесть как-то не по чину: не с Невилла ведь.

Сейчас мы ему в этом поможем.

Ухмыльнувшись в предвкушении хорошего скандала, я распахиваю дверь… и замираю на месте. С первого взгляда ясно, что повода для смеха мне в ближайшее время не представится. Снейп, смертельно бледный, медленно оседает на пол возле своего стола, рядом с ним действительно валяется крошечная пузатая склянка. Слишком крошечная, чтобы я мог усомниться в ее предназначении. Это яд.

Я перевожу взгляд на Снейпа и в три шага пересекаю разделяющее нас пространство - для того, чтобы не дать ему грянуться головой о гранитные плиты. Он невнятно стонет; под глазами проступили черные круги, волосы падают на худое изможденное лицо, липнут к покрытой бисеринками смертельной испарины коже, к высокому лбу.

Зачем ему самоубийство? Потому что ему нет здесь больше места - как и мне? И единственный выход был только этот? Ругаясь словами, которых нормальные люди знать не должны, я нюхаю его приоткрытые губы. Только бы зелье не было мгновеннодействующим. Затем решительно засовываю три пальца ему в глотку и пытаюсь вызвать рвоту.

После того, как его наконец вырвало - с кровью, с желчью и, наверное, очень больно, но желудок очистился, я нахожу в шкафу два пузырька, с очищающим кровь и с заживляющим слизистую, и насильно вливаю в сокращающееся горло. На его шее бьется пульс, едва не прорывая тонкую кожу, черные глаза смотрят на меня практически без выражения, но опыт военных действий - память о многих виденных смертях - безошибочно говорит мне, что его жизнь вне опасности. Если, конечно, он не попытается снова от нее избавиться.

Губы Снейпа искривлены страдальческой гримасой, лицо утратило привычную резкость черт, даже носогубные складки как будто слегка разгладились. Он кажется усталым, измученным и беспомощным. Я никогда его таким не видел. Неужели этот человек полчаса назад не дал Малфою меня убить?..

Я ничего больше не могу сделать для него сейчас. Поэтому только очищаю пол, воспользовавшись его палочкой. Потом я обхватываю его обеими руками, словно ребенка, и начинаю осторожно укачивать, ожидая, пока он придет в сознание.

И в первый раз с того времени, как все произошло, мою голову покидают непрерывные мысли-картинки о завершающей битве пятидневной давности. Перестает прокручиваться перед глазами сцена: Рон в крови… узнаваемый только по волосам… у ног Вольдеморта…

Тот смеется своим змеиным смехом и зовет меня: "Ну что, Гарри? Сразишься за своего друга?…"

Я смотрю на голову человека, бессильно прислонившегося к моей груди. В ней нет ни одного седого волоса. Такие, как он, не стареют постепенно, не уступают себя по частям - ни страхам, ни бедам, ни болезням, ни возрасту. Они уходят сразу. Уходят сами. А я его вернул. Вытащил. Снова - жизнь за жизнь. Теперь у нас уже двойная ответственность друг за друга. Как знать, может быть, он и не убьет меня, когда очнется.

Хотя я не держусь особо за жизнь, иначе не сидел бы здесь так спокойно.

Он вздрагивает: по телу проходит волна дрожи, такая, что отзываются стуком зубы и судорожным подергиванием - пальцы. А затем он поднимает на меня помраченный взгляд из-под ресниц.

- Поттер? - спрашивает он. Глаза у него холодные - они у него всегда холодные - но на дне расширенных зрачков плещется какое-то не до конца спрятанное чувство. И, к счастью, он не задает мне идиотского вопроса о том, что я здесь делаю.

Я не знаю, почему мне вдруг отказывает выдержка. Не знаю, почему всхлипываю и прижимаю его к себе. Наверное, потому, что он один остался из того круга людей, которым я был небезразличен. Пусть со знаком минус, но небезразличен. Нет ни Рона, ни близнецов; замкнувшаяся в себе Джинни стала совсем чужой; Луна в Святом Мунго - и не узнаёт никого, ни отца, ни навещающих друзей. Даже Гермиона проводит всё свободное время с Невиллом - оба как-никак осиротели.

А я - что я? Остался без родителей в глубоком детстве. Я привык. До сих пор не могу выбросить из памяти, как Герм кинула это мне в лицо, словно пощечину, пока я волок ее в Хогвартс от мадам Розмерты, вдребезги пьяную. Она, конечно, извинилась наутро, сказала, что не имела права так говорить, особенно учитывая гибель Сириуса, - но после смерти Рона что-то непоправимо ушло из наших отношений. И я с этим смирился.

Смирился со своей проклятой славой и сопутствующим ей внутренним одиночеством так же, как Снейп - со своей репутацией и отталкивающей внешностью, внезапно думаю я. Мы с ним похожи - настолько, что я понимаю его. Впервые в жизни.

Именно сейчас, когда спустя несколько недель мы сможем никогда больше не сталкиваться в коридоре.

Я не могу отпустить его; мои объятия становятся судорожными и он, конечно, не может уже этого не замечать. Я жду, когда он остановит меня словом, но не могу заставить себя разомкнуть руки.

Я зажмуриваюсь, когда слышу его голос. Однако произнесенные слова заставляют меня усомниться в том, что это действительно рядом с ним я сижу в крайне неудобной позе на полу.

- Поттер, вы ничего не ели за столом. Вам необходимо поужинать.

От неожиданности я забываю удивиться, забываю подумать, что, значит, он все же был в Зале - даже видел меня. Я глупо говорю:

- А вы, сэр? Вы тоже не ужинали. Вы не хотите? - Идиот. У него же желудок сожжён зельем. И вряд ли Снейп признается мне, что хочет есть.

Точно.

- Не думаю, чтобы мое самочувствие касалось вас, Поттер, но я не голоден. - Я же говорю, наивно было рассчитывать на другой ответ, верно? При том, как именно меня только что касалось его самочувствие.

- Тогда я тоже не голоден, - зло отвечаю я, игнорируя четырехдневное урчание в животе. Я не могу есть. Странно, что практически не испытываю голода. То есть я знаю, что тело следует кормить, но только умом. А никаких побудительных мотивов у меня нет. Кроме этого урчания.

- Благодарю, - отвечаю я резко.

Снейп яростным усилием выпрямляется, оказываясь со мной лицом к лицу. Мы сидим на ледяном полу и сверлим друг друга глазами. Когда-то я опасался, что меня испепелит этот взгляд. А теперь он доказывает мне только, что есть еще человек, которому не все равно, что я жив. Даже если чувство, которое он ко мне питает, застарелая ненависть. По крайней мере, это не абстрактная симпатия Дамблдора, и не влюбленность Парвати, которая делала меня посмешищем всего факультета. Особенно с тех пор, как я осознал, что меня не интересуют девушки.