Кофейня в бедном районе.

Каркуша учила быть за все благодарным,

Каркуша знает, что говорит, есть опыт.

Вуаля — Дайте танк (!)

В отдалённом бедном городском районе, где не хватало денег и желания на освещение обшарпанных улиц, а уже стоящие фонари больше не работали или умирающе моргали, стоит забытая богом забегаловка. Берёза, растущая в скупом квадратном метре земли, уже давным-давно привыкла к голоду и тусклому солнечному свету, а потому всё ещё была не сломлена и жила, распускаясь каждый год, засыпая на зиму и запасая всё, что только могло попасть на иссушенную землю, каждую каплю, оставленную собакой или человеком, каждый вылитый в неё напиток и каждый плевок. Она стара и мудра, она знает всех и каждого, она видела историю, но не может её рассказать. Так плохо, когда мудрецы немы, ведь их слишком не хватает говорящей части общества. Откуда же тогда, если не из старческих рассказов, молодняк будет получать опыт и бесценные знания? Лишь наступая на всё те же грабли, точно так же калеча себя. Вот и сейчас юные синие цветочки, небрежно усаженные в поеденную жучками продольную клумбу, тянулись к проходящим мимо, наливаясь красками всё ярче и ярче, отдавая красоте все свои жизненные силы и молясь, чтобы их заметили и восхитились. Какие глупые маленькие девы. Они ещё не знают голода, их пока что не забывают поливать, но скоро ветер ранней весны принесёт новые вести. И о них забудут. Только, разве что, птицы, да кошки будут пожёвывать яркие лепесточки, на украшение которых были потрачены все ресурсы.

На деревянной тускло-зелёной вывеске ручной работы, разбухшей от редких дождей и с облезшей краской, красовались глубокие трещины, в которых копошились тёмные бусинки, очнувшиеся от спячки и готовящиеся к марту. Последние морозные дуновения ветра слабо качали иссохший витиеватый виноградный стебель, что ещё в сентябре нежно обнимал дощечку с буквами, закрывая половину своими листьями-парашютами, а теперь по-больному, еле-еле держался. Точнее, это был уже труп того милого и стройного растения. Дверь со сломанным замком монотонно скрипела, качаясь туда-сюда, нехотя пропуская язычки сквозняка внутрь комнаты и всё никак не желая закрываться. Ей всегда всё было не по нраву, она, почти никогда не замолкая, всё хныкала и жаловалась на всё подряд: на причитания старой берёзы, на слишком морозные дни, на шуршание чёрных бусинок и на мертвенное молчание винограда. Её никто никогда не любил. И на это дверь тоже жаловалась. Прощаясь с продрогшим и мокрым полом, сквозняк стелился по углам кофейни. Бродил в проходах, кружился вокруг тощих ножек столов, прятался под стульями и крался вдоль плинтусов, кусал за лодыжки непредусмотрительных посетителей, не удосужившихся надеть штаны подлиннее, и печально завывал. И никто не внимал его песням, ведь ни один человек, приходящий в это кафе, не знал языка ветра, скрипучей двери и мудрой берёзы. Они не слышали ругань бусинок-трудяг и не чувствовали дух мёртвого винограда. Даже запах кофе не мог рассказать чужакам обо всём, что сам знал. Люди приходили сюда слепыми и глухими, юными отшельниками и ходячими мертвецами. Тощий город не жалел своих детей и гостей, он питался их душами, высасывая всё до последней капли и отчаянно пытаясь сохранить свою жизнь. Он очернял светлячков, делая их рабочими муравьями, пряча в мрачные туннели и заставляя служить своей неоспоримой королеве за скупую крошку чёрствого хлеба. Он боялся смерти, как и все вокруг, верил, что каждая голова, бродящая по его внутренностям, тоже боится неминуемого конца. Но ошибался.

Всюду всегда существуют исключения. Идеальных систем и галерей современного искусства никогда не было и не будет. Так или иначе везде мелькнёт брак или живая кошка, норовящая соскользнуть с масляного полотна и располосовать унылые геометрические бумажки. И этот город не кромешно мрачен, как сам он предполагает. Удивительно родиться альбиносу в африканской семье, и столь же поразительно обнаружить в люльке муравьиной семьи светляка. Юное дитя росло, не зная тьмы, ведь оно для себя же самого всегда было центром походного костра, а для других героическим Данко, обнажающим своё сердце и проводящим ослепших братьев и сестёр. Его жизнь была вечна, как и свет. Он знал, где он и кто, но уходить не хотел. Чем. будет полезен в мире, где все поголовно подобны ему? Кто выберет медицинскую ромашку, когда вокруг неё цветут и пахнут миллионы её мелких полевых сестёр? Для кого же тогда будет светить маленькая звёздочка, на фоне солнца? Очевидно, что только для самого себя. А какой же тогда интерес в существовании, когда ты сам решаешь, как и сколько тебе светить? В том, чтобы иметь влияние только на самого себя? Никакой. А здесь, под толщей земли, в глуши, где ты особенен только тем, что пользуешься данным при рождении даром, смысл, безусловно, ярок и понятен.

Счастьем было иметь дар светить, и не меньшим его использование. А как воодушевлён был жучок, когда однажды уловил шёпот мудрой берёзы и понял, что никто более не слышит его, какой экстаз на него опустился, стоило обнаружить новый дар. Старая берёза тоже была преисполнена надежды, найдя собеседника более умного, чем кучка остолопов, окружающих её всё это время. Она всегда поучала его, рассказывала истории прошедших лет и раз за разом твердила важность следования моральным законам и памяти о состарившихся веках. Не всегда юный лингвист внимал её монологам, отвлекаясь на резвящийся по полу ветерок, скрипучую дверь или новорожденный росток, только-только явившийся свету из-под каменных дорожек и молча взирающий на серый и отстранённый мир. Конечно, берёза всегда ругалась на него за это, но никогда не обижалась. Как бы невнимательно Светляк не слушал её, старушка всегда прятала его в своей тени летом, дарила серёжки, относила с ветром свои колыбельные прямо в окошко спящего любимца. Взамен на дарованное, мальчик всегда возвращался, даже когда стал мужчиной. Взрослело всегда только его тело, но не он сам. Он настоящий умер в далёком-далёком детстве, наверно, когда в очередной раз простудился, а сейчас жил призраком внутри кожаного мешочка.

Его настоящий дом давным-давно опустел. Муравьи живут меньше детских призраков, а серая нора, обычно кишащая чёрными работягами, никогда не сможет стать пристанищем для горячего и обжигающего всё вокруг огонька. Светляк нашёл своё пристанище в заболоченной и поросшей мхом расщелине, куда страшится ползать любой муравей, не желающий закончить свою жизнь, потонув в тухлой водице. Там всегда влажно, воздух спёрт, а по стенам то и дело стекают капли зелёной воды. Место абсурдное и плюющее на законы природы, условия, для образования болот, удалённость муравьиных туннелей от каменного слоя земли и отсутствия солнечных лучей под такой толщей почвы. Оно игнорировало любые правила, в том числе и свои собственные. Зачем следовать каким-то указаниям? Куда лучше импульсивные и непредсказуемые действия. И Светлячок был точно такого же мнения, а потому и начал существовать бок о бок со старой берёзой, скрипучей дверью, игривым сквозняком, мёртвым виноградом, потрескавшейся вывеской, шатающимися столами, скрипучими стульями, трудолюбивыми жучками и кофейными ароматами, каждый раз поющими новую историю.

В отдалённом бедном городском районе, где не хватало денег и желания на освещение обшарпанных улиц, а уже стоящие фонари больше не работали или умирающе моргали, стоит забытая богом забегаловка. В ней, словно маяк во время шторма, сверкает брюшком жучок, заманивая в свою тёплую ловушку исхудавших муравьёв, поя ароматными напитками, кормя историями старой берёзы и высасывая жрущую душу тоску. Шестилапый паук заключает жертв в коконы из пледов и, медленно вытягивая из них колючую проволоку, вяжет из неё крылья, царапает свои лапы, окрашивая работы сияющей золотой кровью, а потом, вопреки велению природы, вверяет рождённому ползать крылья. Маленький хищник, словно хитрый змей, стискивает борющегося за жизнь в своих объятьях, совершая свои коварные планы, подобно инвертированному дементору. Чудо природы — живая фабрика, превращающая свет во тьму.

Об удивительном болоте в каменной расщелине знают не все муравьи, ну а кому надо, тот, безусловно, всегда находит. А кому надо? Тому, кто однажды видел настоящее, не нарисованное на бетонном потолке, солнце, тому, кто однажды осмелился взглянуть сквозь прутья решётки, отодвинуть кленовый лист, покрывающий и без того маленькие проходы муравейника. Свет для муравья — наркотик. Увидел один раз и не забудет больше никогда, сколько раз не промывай мозги и не тверди о том, что не существует «другого» солнца. Не все, рождённые в клетке, обречены жить в ней до конца своих дней, но всё почему-то так и делают. На самом деле, сзади неё, там, куда обычно никто никогда не смотрит, умельцы и герои, пожертвовавшие своими зубами, прогрызли дыру на волю. Она мала, но приметна, если вглядываться больше нескольких секунд. Через неё может вылезти любой рабочий муравей, если только осмелится это сделать. Но не тонка ли кишка? Там, за пределами клетки, юного беглеца может ждать всё, что угодно. И под этим «всё» город-паразит подразумевает нечто ужасное и отвратительное, нечто, несущее ещё больший голод и смерть. Только бывавшие по ту сторону знают, что это «всё» действительно может быть всем, чем угодно. Как хорошим, так и плохим. Но что бы не ждало путника, главное — это свобода. Так думают вернувшиеся, так думают гости и проводники. Светлячок не бывал по ту сторону, но слышал от гостей что там. Он знает то, чего никогда не испытывал, способен ощутить пальцами то, чего никогда в жизни не касался, почувствовать вкус невиданных блюд, почуять ароматы с другого континента и услышать голос чужой планеты. Это ещё один его дар. Поистине, чудесное существо, верно? Хоть для наружности оно и просто редко, для муравейника такое событие один на миллион.

Любой несчастный, заблудившийся в мёртвом районе, рано или поздно набредёт на обветшалое здание с потрескавшейся зелёной вывеской. Он не услышит жалоб двери и причитаний берёзы, не прочтёт на пыльных и грязных окнах баллады и номера телефонов, не заметит в узорах, на досках продольной клумбы церковные фрески и Звёздную ночь, но всё равно зайдёт внутрь. Его заманит запах кофе, который так бережно производит шестилапый паук. Интерьер тоже ничем на первый взгляд не поражает. Если присмотреться, всё здесь старо, как мир и вот-вот рухнет из-за разбухшей древесины, вечной влажности и жучков короедов. Хотя на самом деле, ничего из этого никогда не рухнет, так кажется, но лишь потому, что всё вокруг дышит. Всё хранит историю и готовится её рассказать, набирая в несуществующие лёгкие побольше воздуха. Жаль, что муравьи этой жизни не видят, не слышат чужих историй. Они не могут. Они глухи и слепы. Но никто, в том числе и сами работяги, в этом не виноваты. Они были выращены или уже рождены такими. Должен разве каждый видящий и слышащий с презрением глядеть на тех, с кем мир обошёлся не сладко? Они — братья и сёстры, как бы жизнь не калечила их, и Светлячок чудесно это понимает и принимает, а потому служит мостом между немым и говорящим мирами. Он переводит истории и фразы скрытых душ на муравьиный язык, просвещает заблудившихся, отпаивая и согревая чудотворным кофе, хранящим тайны и служащим главным оружием против молчания.

В шкафчике, за стойкой, на пыльных полках, стоят сиропы неизвестного происхождения, с причудливыми названиями, такими как «Грибной суп ромашковой феи», «Жидкие пластинки вечно мёртвых классиков» или «Сердце Терминатора из второй части». Иногда, по просьбе гостя, светляк может добавить какой-то в напиток, только вот, несмотря на яркий и причудливый вкус, никто не способен и приблизительно сказать, на что же похожи эти магические настойки. Такими же неизвестными вкусовыми свойствами обладают окаменевшие сушки, висящие, скорее, как украшение, гирлянда из сухих апельсинов, грибов, каштанов, яблок и скорлупок грецких орехов, висящая под потолком, по периметру всей кофейни и полок шкафа. Некоторые места на ней, где по-видимому что-то когда-то висело, пустуют. Светлячок никогда не отказывал своим гостям почти ни в чём, что мог дать. На стенах, помимо сушёного провианта, пятен от напитков и проплешин краски, так же красуются засушенные листочки, цветы и веточки рябины. Вся кофейня увешана трупами. Самое настоящее кладбище. Потому здесь никогда тихо и не бывает, призраки не молчат.

Сюда приходят все: неудавшиеся работники месяца, плохие матери, любовники, ужасные повара и отменные лжецы, незамеченные поэты, одинокие учителя и печальные слесаря, старики и дети, женщины и мужчины. Здесь есть место всем и каждому, Светляк не скуп на тепло, доброту и кофе, сияния всегда хватит всем. Кто-то молчит, сидя за самым дальним столиком и смотря пустым взглядом в стену, кто-то без устали нахваливает кофе и дешёвый интерьер, кто-то наоборот жалуется и всё время ворчит, кто-то тревожно осматривается по сторонам, пока ему на ухо шепчут призраки засушенного гриба и апельсиновой дольки, кто-то рыдает, выворачивая душу наизнанку и оставляя здесь все свои проблемы, кто-то спит, кто-то весело шутит и читает свои стихи, поэмы, кто-то признаётся в любви, а кто-то болтает о сегодняшних делах, ценах на гречку и рассаде на подоконнике. И никто не остаётся без слушателей. Зрители и обожатели есть всегда, кофейня впитывает все истории и проблемы, она как губка, медленно разрастающаяся, зарастающая мхом и плесенью с каждой новой услышанной фразой. И эта плесень цветёт, поёт, она играет музыку и поедает саму себя. А Светлячок лишь переводит её чавканье и зевки на муравьиный язык.

В отдалённом бедном городском районе, где не хватало денег и желания на освещение обшарпанных улиц, а уже стоящие фонари больше не работали или умирающе моргали, стоит забытая богом забегаловка. Это приют для затерявшихся в пучине мрака, тёплый кофе для замёрзших февральским вечером, засушенная, но всё ещё кислая долька апельсина для потерявших вкус к жизни, сцена для невыслушанных творцов, уши для сказителей и рты для слушателей. Это — дом. Временный и обшарпанный. Здесь всегда скрипит недовольная дверь, причитает и ворчит старая берёза, здесь копошатся проснувшиеся после зимней спячки жучки-бусинки и мертвенно обнимает вывеску засохший виноград, здесь дышат столы, покачиваются стулья и летают призраки засушенных грибов и каштанов, здесь крадётся и кусается последний зимний сквозняк и свысока, с полки шкафа, смотрят сиропы неизвестных вкусов и происхождения, здесь светится исключение из тусклой системы города-клетки, здесь живут все муравьиные чувства и истории.