Ключ свода
В 276 параграфе «Весёлой науки» Фридрих Ницше пишет: «Я хочу всё больше смотреть на необходимое в вещах, как на прекрасное: так, буду я одним из тех, кто делает вещи прекрасными. Amor fati: пусть это будет отныне моей любовью!». «Amor fati» переводится как «любовь к судьбе». Любовь здесь следует понимать как волю, желающую, чтобы «возлюбленное в своей сущности было таким, какое оно есть». Об этом пишет и другой немец, Хайдеггер, полвека спустя. Каждому оказывается назначена его мера, его судьба. Способность выстоять под неё натиском, не покинуть пост – форма древней добродетели, что носила имя «fortitudo» и в ренессансных рукописях изображалась не иначе как в доспехах или с драконом в руках – как символ души, исторгнувшей из себя грех. На русский её переводят как «отвага» или «мужество». Тогда она считалась главной добродетелью рыцарства, и остаётся таковой по сей день. Этот текст посвящен человеку, чья жизнь и творчество остаются примером amor fati.
Антуан де Сент-Экзюпери происходил из старинного обедневшего рода перигорских дворян: он рос в замках неподалёку от Лиона, учился в иезуитском колледже, хотя, кажется, никогда не был ревностным католиком. В четыре года он пережил смерть отца, в семнадцать лет – смерть ближайшего друга, младшего брата Франсуа Экзюпери, однако это не помешало ему остаться мечтателем. В Национальной высшей школе изящных искусств он грезит о полетах.
В 1922 году служит во 2-м полку истребительной авиации, где получает звание лейтенанта, сдаёт на права гражданского лётчика и почти сразу же попадает в аварию. Несмотря на эту неудачу, уже в 1926 году он возвращается к полётам и занимается доставкой почти на северное побережье Африки: на самом краю Сахары он пишет роман «Южный почтовый». За заслуги перед гражданской авиацией он получает орден Почетного легиона. В 30-х годах занимается литературой, работает корреспондентом на гражданской войне в Испании. Будучи известным писателем и репортёром, он отправляется на Вторую Мировую войну в эскадрилье воздушной разведки, но в результате оккупации в июне 1940 года уезжает в Америку.
Экзюпери очень горько переживает свой вынужденный отъезд и рвется в бой. Наконец, в 1944 году он присоединяется на Корсике к своему подразделению и выполняет несколько рейсов. 17 июля, отправившись на один из них, он не возвращается.
Сент-Экзюпери можно назвать, согласно формуле Эрнста Юнгера – обладателем «abenteuerliches Herz» – рискующего сердца. И в то время как юнгеровские приключения – это изысканные созерцания, для Экзюпери – риск лишь средство для того, чтобы сбыться. В военное время он определял смыслом своего существования активное сопротивление, и та горечь, которую он испытывал во время эмиграции, хорошо выражена в «Письме генералу Х». Горечь эта, правда, была обусловлена не только бессилием и ситуацией во Франции, но и духовным положением современного мира.
«Как же они благоразумны и спокойны, эти люди, — в массе. А я вспоминаю о бретонских моряках былых времен, высаживающихся в Магеллановом проливе, об иностранном легионе, бросаемом на осаду города, об этих душевных комплексах, стянутых в узлы неутолимых и нестерпимых ностальгии, которые всегда отличали мужчину. Чтобы сдерживать этих суровых и неукротимых людей, всегда нужны были сильная полиция или сильные принципы, или сильные религии. Но ни один из них не отказал бы в почтительности пастушке, стерегущей гусей. А сегодняшнего человека, в зависимости от принадлежности его к той или иной среде, держат в повиновении либо бриджем, либо карточной игрой «беллот». Мы поразительно хорошо выхолощены. И вот мы, наконец, свободны. Нам отрубили ноги и руки и предоставили свободу передвигаться. Но я ненавижу эпоху, сделавшую человека при универсальном тоталитаризме тихой, вежливой и покорной скотиной» (Письмо генералу Х)
Однако ярость, проступающая в этих строках, далека от озлобленности или отчаяния. Главная забота Экзюпери в неспокойное время до и во время войны – «придать смысл человеческой жизни». С этой интенцией он пишет и «Планету людей», и «Цитадель». Последнюю он начинает писать в 1936 году, надиктовывая отрывки на диктофон, и не успевает подготовить книгу к изданию: тот текст, который мы видим сейчас перед собой – результат труда редактора.
Этот сумрачный и торжественный гимн, переливами восточного орнамента вплетающийся в простой мир пустыни, крепости и деревни, следовало бы назвать «поэмой о героической форме счастья». В черновиках писателя мы видим, как тщательно и кропотливо он выковывает свой невесомый и серьёзный манифест – точными зарисовками и незаурядной символикой.
«Быть может, я обольщаюсь насчет своей книги; быть может, это будет всего лишь толстенный посредственный том, мне совершенно все равно - ведь это лучшее из того, чем я могу стать. Я должен найти это лучшее. Лучшее, чем умереть на войне. Будь смерть лучшим, на что я теперь способен, -- я готов умереть. Но я ощущаю в себе призвание к тому, что кажется мне еще лучше... Теперь я на всех смотрю с точки зрения своего труда и людей делю на тех, кто за меня и против меня. Благодаря войне, а потом и благодаря Гийоме я понял, что рано или поздно умру. Речь идет уже не об абстрактной поэтической смерти, которую мы считаем сентиментальным приключением и призываем в несчастьях. Ничего подобного. Я имею в виду не ту смерть, которую воображает себе шестнадцатилетний юнец, "уставший от жизни". Нет, я говорю о смерти мужчины. О смерти всерьез. О жизни, которая прожита» (Из письма госпоже Н., перевод Е. В. Баевской).
Человек для Сент-Экзюпери прежде всего ремесленник, что тратит жизнь на то, что будет долговременнее его самого. Ремесло при этом есть искусство созидания. Интуиция о том, что человеку — дабы быть таковым, — следует служить чему-то большему, чем он сам — общее место подобной фундаментальной мысли, которая ставит своей целью смысл, который способен одухотворить человека сегодня. Об этом говорят и Хайдеггер в «Sein und Zeit», и Юнгер в эссе «Über die Linie». Главная добродетель героев «Цитадели» — усердие. О нём Экзюпери пишет так:
«Охваченные усердием, люди не выпускают из рук своего дела, они срослись с ним, как яблоня с яблоком. Они -- ствол, наливающий его соком. Они не оставят его, пока оно само, словно зрелый плод, не отпадет от них. И когда они трудятся, не щадя сил, разве думают они о деньгах, славе или будущей судьбе их творения? Работая, они работают не на купца и не на самого себя, они работают на глиняный кувшин, на изгиб его ручки. Не спя ночей, они вынашивают его форму, и мало-помалу она наполняет радостью их сердце, как наполняет женщину радость материнства по мере того, как тело ее заполняется младенцем и он мягко толкается в нем»
Усердие же выращивается любовью, священной связью с тем, что больше тебя самого – его Экзюпери называет «царством» или «храмом».
Усердие ремесла — это трата себя, это жертвенное заложение самого себя в основание храма, согласно, быть может, даже древнему обычаю, который предписывал при строительстве скреплять стены постройки кровью. Экзюпери не делает разницы между жертвенным героизмом камикадзе и долгой жизнью, исполненной труда и старания: обе этих жизни истончили себя для царства, а значит – не были растрачены попусту.
Он ценит решимость — как волю к действию и как готовность вложить себя в него. В «Цитадели» совсем неважно, какое это царство: он никогда не говорит о его непогрешимости: любое царство истинно постольку, поскольку ему можно посвятить себя. Добрая смерть для Экзюпери наступает осмотически, незаметно: человек врастает в землю, в вещи, и истлевает незаметно, оставляя себя — подлинного себя — в вещах и делах на славу и крепость царства.
В «Цитадели» важна не только песнь самоотверженному труду, но и твёрдое отделение зерён от плевел, равенства больных и здоровых от несправедливой, но взращивающей человека иерархии — власти толпы или узкой прослойки «геометров» от благородства воина и ремесленника, выковывающего себе место в общем единстве, возмездия от справедливости порядка. «Если я озабочен здоровьем, следует отсекать болезнь» — вторит Экзюпери Евангелию (Мф 5.29).
Эта книга говорит нам об ответственности и силе, о танце и свободе, о войсках, что готовы двинуться на штурм и о молчаливой любви, что движет всем. Здесь сочетается язык библейской притчи с формой стоического трактата и ницшеанской картины мира.
Что же такое цитадель? Тот узел, которым человек способен связывать вещи, людей, дела – в единство и так придавать смысл всему, что воткано в полотно этого цельного танца, тот плащ, который способен укрыть всех, если каждый сможет увидеть в окружающей совокупности вещей и слов музыку — он и называет цитаделью.