Клятва.

Хоумлендер стоял у зеркала с растерянным взглядом, почти как у щенка, потерявшего косточку. Опять. Это грёбаное воспоминание, которое он хотел бы зарыть, забыть, сжечь, да блять всё что угодно, лишь бы не вспоминать. Он коснулся ладонью края зеркала и провёл пальцами вниз, смахивая пылинки. Пальцы сами сжались, и, не рассчитав силы, стекло треснуло. Интересно, он помнит? Мучает ли его это воспоминание каждый раз, как только видит Хоумлендера на экране? Видит ли он Джона? Уильям Бутчер. Это имя засело на подкорке мозга твёрдым пластом и явно навсегда. Как опухоль, которая недавно разрасталась у того ублюдка в бошке. Только у Хоумлендера она в два раза больше, и имя ей другое. Билли.

Стояла глубокая ночь. Небо было чистым, усыпанным яркими звёздами, которые отражались бликами в тёмной воде, словно кто-то рассыпал по поверхности битое стекло. Листва почти убаюкивающе тихо шелестела, но в этом шуме слышалось что-то тревожное. Джон и Билли сидели на траве возле озера, каждый в своих мыслях. Было так… почти интимно, что ли. Гиллман изредка поглядывал на Уильяма, пытаясь понять, о чём думает тот. Чем заняты его мысли? Братом? Или Джоном? Хотелось бы надеяться на второе. Прокашлявшись, Билли заговорил первым, немного хрипловатым голосом, который бывает лишь у сорокалетних мужиков, куривших всю жизнь. А ведь ему всего шестнадцать.

— И когда тебя заберут? Нуу… — он провёл рукой в воздухе неопределённые линии, будто рисовал что-то, что нельзя назвать вслух, — туда. В лабораторию.

Билли вовсе не хотелось произносить последнее слово, ибо знал, как взбесится эта пизда, однако других слов не нашёл, чтобы описать это злоебучее место. Он покопался в карманах и, достав пачку сигарет, вытянул одну себе, а вторую протянул Джону, вдруг захочет покурить. Хотя тот даже губами к алкоголю не притрагивался, ну весь из себя маменькин сынок. На удивление, Гиллман никак не отреагировал, лишь отрицательно покачал головой. Уильям взглянул на профиль Джона. Вот же красивый гад. В смысле, просто приятный, ничего такого. Но почему-то взгляд задержался дольше, чем нужно.

— У тебя сердце бьётся так, что сейчас на меня выпрыгнет, — произнёс Гиллман, выйдя из своих мыслей.

— Эй, мудень, ты вообще-то обещал не использовать свои примочки на мне! — воскликнул Билли и слегка толкнул его в плечо. — Так… когда?

Джон опустил мрачный взгляд в воду. Фогельбаум сказал, что ему нужно вернуться обратно в лабораторию, мол, для улучшения способностей. Враньё. Этому сукину сыну не нравилось, что его, великий проект под названием Хоумлендер, сближается с человеком. Не нравилось то, что начинает появляться личность, поэтому нужно было уничтожить её на начальной стадии. Он — Хоумлендер, будущий герой и деньги компании. Ни о какой привязанности речи идти не должно. Ведь Фогельбаум был изначально против всей этой затеи, отправить Джона жить в небольшой город и ходить в школу, проживать, так сказать, подростковую жизнь. Но маркетологи посчитали это хорошим ходом. Типа денег дохуя будет, и народ полюбит Хоумлендера такого якобы приземлённого.

Джон почувствовал прикосновение на руке, совсем невесомое, будто человек не был уверен в своих действиях. Уильям не знал, что делал. Просто ему показалось, что тот уж слишком надолго ушёл в себя, а давать ему это делать добровольно было совершенно хреновой идеей. Джон резко перехватил руку и вложил в неё свою. Приятно, тепло. У Бутчера руки всегда были горячими как будто лавой налитыми. По спине пробежала волна мурашек.

— Завтра.

Прозвучало словно приговор. Да чего уж греха таить, это и был приговор. Билли отвернулся, потёр свободной рукой лоб, провёл ладонью по лицу, будто пытался стереть с него всё лишнее. Другая рука всё ещё была в руке Джона. Её не хотелось отпускать. Никогда.

— Вот же блять… Надолго? — заранее зная правильный ответ, спросил с невесомой надеждой Уильям.

— Навсегда, Билли, — произнёс Гиллман уже смирившимся голосом. 

Повисла тишина. Как же хорошо было Джону все эти полгода. Билл показал ему всю грязь жизни, но и моменты радости тоже были.

Например, как Уильям спиздил бутылку молока для него, потому что Гиллману просто захотелось. То, как Билли дал послушать ему британскую музыку. Как впервые сводил его на вечеринку, где все девчонки липли к голубоглазому блондину, а Бутчер очень героически уводил Джона. Он улыбнулся. Искренне, даже по-детски. Улыбка вышла кривоватой, но от того более живой.

— Вот чё ты лыбишься, блять? Не беси, — голос Билли впервые дрогнул. Такой интонации Гиллман ещё никогда не слышал. А в особенности от этого кретина.

— Вспомнил твою маму, — он сорвался на смешок. Но смех вышел нервным, почти истеричным.

— Ах ты ж пизда! Ну хоть шутить тебя научил. — Билли замолчал. Покрутил сигарету в пальцах, разглядывая её так, будто это был самый важный предмет в мире. — Знаешь… — замялся, будто обдумывал, говорить или нет, но всё же продолжил, и каждое слово давалось ему как через силу: — Ты хоть и нарциссичный ублюдок, но я буду скучать. — Он повернулся всем корпусом к Джону, подняв карие глаза на него. В них плескалось что-то тёмное и влажное, что Бутчер ни за что не назвал бы слезами. 

От Бутчера это звучало… так необычно, так нежно. Обычно он плюётся едкими подколами, а здесь такое. Джон заметил у себя, как участилось сердцебиение.

— Я… я тоже. Надеюсь, не забуду тебя, если, конечно, мне не вышибут память.

Билли не ответил. Он просто сжал челюсть так, что послышался хруст, и уставился куда-то в тёмную воду озера. Джон видел, как дёрнулся кадык на его шее, Бутчер сглотнул комок, которого у такого упёртого мудака быть не должно по определению. Это было почти страшно. Не потому, что Билли мог сорваться или ударить, а потому что Джон вдруг понял, что он впервые видит Уильяма по-настоящему беззащитным. Обычно тот прятался за матом, за вечной усмешкой, за дымом сигарет. А сейчас его будто переехало автобусом.

— Слушай сюда, Гиллман, — голос сел, но Бутчер всё же выдавил из себя слова, — ты, блять, запомни. Даже если они там выебут из тебя все подряд, даже если ты превратишься в этого их блядского Хоумлендера, в их пластмассовую куклу с фальшивой улыбкой, ты всё равно моим будешь. 

Джон замер. Где-то глубоко в груди что-то кольнуло. То ли от отчаяния, то ли от нелепой надежды. 

— Ты пьян? — спросил он тихо.

— Трезв как стёклышко, придурок, — Билли наконец посмотрел на него в упор. В его глазах горело что-то дикое, то самое, от чего обычные люди съёживаются. А Джон почему-то почувствовал себя живым. — Я тебя найду. Клянусь своей продажной душой, найду, даже если ты станешь президентом этой ёбаной страны. Ты понял?

Джон не знал, что ответить. Он хотел рассмеяться, потому что это звучало бредово, потому что Билли Бутчер, шестнадцатилетний хулиган из задницы мира, обещает отыскать величайшего будущего супергероя Америки. Но вместо смеха он просто кивнул. 

— Понял.

— Хорошо, — Билли выдохнул, словно только что разжал пальцы, сжимавшие чью-то глотку. — А теперь вали отсюда, пока я не наделал ещё больших глупостей. И забери свою долбаную ладонь, а то я чувствую себя конченой романтической пиздой.

Джон усмехнулся и нехотя выпустил его руку. Как же хотелось остаться еще хотя бы на пару минут, ощутить тепло руки, да даже ебучий удар от Билли, хоть что-то. Но прежде чем подняться, он сделал то, чего не делал никогда в жизни и больше никогда не сделает. Наклонился и коротко, всего на секунду, прижался губами к жёсткой щеке Бутчера. Тот даже дышать перестал. 

— Спокойной ночи, Билли.

— Иди ты в жопу, Джон.

Но в голосе не было злости. Было что-то другое, то, что ни один из них не назвал бы вслух. Даже под дулом пистолета.

Хоумлендер всё ещё смотрел на треснутое зеркало. В отражении его лицо распалось на несколько частей, точно так же как и он сам. Куски Джона Гиллмана, которого больше нет. А теперь собирать его заново было некому.

Он чувствовал, как где-то под слоями мышц, костей и крови пульсирует что-то живое. То, что было похоронено в ту ночь у озера. Тот мальчишка с сигаретой, который обещал найти его. Та клятва, которую Джон считал детским лепетом.