Клетка для Бога

Syllabus Errorum:

1

Частокол

Витгенштейн в «Логико-философском трактате», по сути, чертил не более чем карту детского сада, поскольку в познании ограничивался лишь словами. Но действительно имеет значение только то, что выходит за рамки слова, знака, символа.

Он называл драконами тех, кто обитает за пределами этого детского сада, и не ошибался: для маленького, пугливого ребенка любой взрослый и в самом деле — дракон.

«Она [философия] должна ставить границу мыслимому и тем самым немыслимому», — так он писал, таков один из его ключевых тезисов.

Но неужели философия пригодна лишь для того, чтобы ограничивать, устанавливать предел? Не существует ли она, напротив, для того, чтобы разбивать оковы, разрушать стены, стирать границы? Не есть ли она великое средство против закона, ограничения, — против всего, что сковывает?

Разве философия призвана устанавливать границы мышлению? Разве философия — это надзиратель с палкой, готовый побить всякого, кто дерзнет выйти за установленный ею частокол? Разве дело философии — ограничивать? Не ее ли дело, напротив, — дать крылья тому, кто еще не умеет летать?

Неужели аналитическая философия позабыла, что в основе философии лежит любовь, — любовь безграничная и не ограничивающая?

Что сотворила она с этой наукой наук, с этой царицей знания — но всего более, пожалуй, незнания?

2

Нездравый смысл

И кто дал Витгенштейну такую санкцию — определять, что осмыслено, а что бессмысленно? Откуда он берет критерий? Из логики? Но логика — дело богов, и куда лучше препоручить это дело им, тем более, что в нашем мире полным-полно нелогического. Да больше того, весь мир на нелогическом как раз и стоит, весь сплошь нелогичен, и законы логики действуют в совсем, совсем иных местах, — не здесь.

Может, в таком случае его критерий взят из порождения его логики — здравого смысла? Это было бы очень по-английски, — кому же еще, как не англичанину, придет в голову опираться на commonsense?

Смысл — это метафизическое понятие, а не логическое (я сейчас говорю, конечно же, о логике в том значении, в каком о ней говорил Витгенштейн). Метафизическое же обретается в нелогическом, в парадоксальном, в абсурдном и противоречивом.

Соответственно, исполнено высшего смысла может быть и то, что с виду, то есть “по уму”, по логике и здравому смыслу, абсолютно бессмысленно. 

Выходит, что вовсе не “философии” (опять же — в терминологии Витгенштейна) суждено определять, что имеет смысл, а что его не имеет.

У мыслимого не должно быть никаких границ, и говорить — подлинно говорить, а не болтать — следует только о том, что нельзя помыслить, — такого Витгенштейн никак не допустил бы. И все-таки именно такой постулат должен быть у аутентичной философии, не затронутой философией аналитической.

3

Служанка науки

Философия, говорит Витгенштейн, — не теория, а деятельность, то есть служанка естествознания, рабыня науки. Философия, по мысли Витгенштейна, призвана к тому, чтобы, подобно Золушке, отделять зерна от плевел — решать, что годится, что не годится, о чем можно говорить, о чем не можно…

Говорить можно разве что о камне; можно разложить его на молекулы, о которых тоже, в свою очередь, можно кое-что сказать. Об остальном, нематериальном, говорить запрещается.

Выносить горшки за профанной, материальной, исключительно земной наукой — это ли не позор для философии? Не быть теорией, не быть законодательницей — это, стоит признать, весьма жалкая, поистине смехотворная участь для бывшей царицы всех наук. Гераклу не было так худо в рабстве у женщины, как философии — в кабале современной науки.

4

Созерцание

Теория — разве в этом есть что-то недостойное, нечто второстепенное, служащее только действительности?

Но ведь теория — это самое высшее, что может быть. ϑεωρία — это созерцание, видение высшего, узревание сути. Это деятельность, и деятельность поистине господская, аристократическая.

Теория, созерцание всегда стоит прежде деятельности, практики, πράξις’а. Деятельность — это как раз таки вспомогательная функция теории, существующая потому, что созерцаемое все-таки должно проявляться.

Причинно-следственная связь здесь обратная той, которую предлагает Витгенштейн. 

5

Логичный вопрос

Что ж, теперь можно задать вполне резонный вопрос — а точно ли идеи Витгенштейна пригодны для понимания философии? Неужели именно его английскому здравому смыслу хотят позволить определить, что приемлемо, а что — нет, что исполнено смысла, а что бессмысленно, какая истина допустима, а какая — недопустима?

Но ведь commonsense имеет свои вполне определенные ценностные установки, против которых он не пойдет.

Commonsense любит, когда все просто и понятно, когда все объяснимо простой человеческой жизнью, без привлечения сверхчеловеческого, над которым тихонько посмеивается, как и всякий, впрочем, обыватель над аристократом духа.

Если нечто — допустим, искусственный интеллект — делает так, что все просто, понятно и, главное, удобно, то commonsense и примкнувшая к нему витгенштейновская философия ее однозначно и смыслом наделят, и допустимой объявят.

Если осмысленным и ценным назовут уничтожение всех технологий, в том числе ИИ, то здравый смысл скажет, что это недопустимо и бессмысленно, потому что об этом ни сказать ничего нельзя, ни подумать, — потому что это не укладывается в “картину мира” — картину мира англичанина, в которой время объективно, линейно и ведет всех к всемирному благополучию.

Вот это самое благополучие приемлемо, вот за это commonsense будет ратовать, это хорошо, это вкладывается в “картину мира” англичанина и оказавшегося под его влиянием немца.

6

Морок

Ключевой вопрос для философии — вопрос ценности. Его нужно исследовать в первую очередь.

Именно вопрос о ценности системы нужно изучать, прежде чем браться за систему и пытаться провести параллели между нею и областью нашего изучения.

Вопрос ценностей, аксиология любой системы, — без этого фундаментального вопроса нельзя и помыслить применение идей того или другого философа.

А главную ценность философии Витгенштейна мы уже вскрыли. Это здравый смысл, commonsense, враг любого истинного философа. Это сон, наваждение, морок. Это младенческая стадия в жизни философа, это сон его духа.

И эту-то кошмарную “логику” предлагают использовать в качестве ὄργανον’а философии? Что же тогда из этого получится?..

7

Ведь логически ясно...

Возьмем конкретный пример, в котором вопрос ценности как бы уже предрешен. Скажем, развитие искусственного интеллекта в сфере медицинской диагностики.

Одобрит ли его философия, за основу берущая тезисы Витгенштейна? Разумеется! — ведь логически ясно, что это принесет огромную пользу, что это поможет спасти множество жизней, что это послужит процветанию человечества…

Но ведь все это — суждения здравого смысла, это есть лишь его ценностная установка. Это он хочет, это ему логически ясно, что польза, спасение жизней и процветание человечества ценны, он даже не задумывается о том, что в иных системах ценности могут быть совсем другими. Ведь ему логически ясно! Ведь это же очевидно, что спасение и благополучие — это хорошо. 

Но что если мы скажем, что ценным может быть и смерть человека? и его болезнь? В некоторых традиционных учениях болезнь считается здоровьем духа и предпочитается здоровью тела, — кто определит, какая ценность из двух вящая, нежели другая?

Вышеуказанные учения считают, что их ценности придает смысл божество, — у здравого же смысла такой освящающей инстанции нет, только логика, только «всякому понятно, что…»

Что, если мы опять же скажем, что ценно — не процветание человечества, а его гибель? В индуизме считается, что мы живем в конце времен, в Кали-Юге, и скорейшая гибель человечества была бы даже благом, могущим поспособствовать появлению нового, светлого человечества, близкого к Началу, Принципу.

И кто определит, что тут ценнее другого?..

8

Фιλοσοφία

Выходит, что в философии ключевую роль должна играть именно аксиология, и именно аксиологическую основу нужно вскрывать в любой философской системе, прежде чем брать ее на вооружение.

Ценности же или заимствуются из какого-либо метафизического учения (эта участь не миновала и философию раннего Витгенштейна, в которой метафизической основой служит атомистический материализм, далеко не самое глубокомысленное учение в истории мысли человечества), или порождаются творческим гением философа — философа будущего, предсказанного Ницше.

Мы выяснили, что система, предложенная Витгенштейном, вся сплошь скроена из commonsense, из этого недоразумения, из весьма узкого воззрения на мир. Сам Витгенштейн позже разочаровался в этих своих воззрениях и в “Философских исследованиях” переменил лагерь.

Это, пожалуй, самое мудрое его решение за всю жизнь. И самое философское: ведь философия, кто бы что ни говорил, останется все-таки любовью к мудрости.