Клара и её крылья

Сон уравнивает богатых и бедных не хуже смерти. Точнее, лучше: умирать-то не надо, знай себе спи среди равных.

А человек, который будит спящего, это равенство у него крадёт.

То есть, это плохой человек. Гад и сволочь. Возможно, даже начальник.

Вот на экране телефона, что надсаживается на подушке у самого уха Клары, так и написано: менеджер Оливия.

Максимально нейтрально. Подкрадутся, выхватят телефон, а там - менеджер. Оливия. Съели?

Похоже, у Оливии что-то случилось. Иначе с чего бы ей, тупой крысе, названивать Кларе в такое время.

Такое - это пятнадцатая минута восьмого часа субботы. Год пока тот же.

Клара вздыхает, просыпается и, вывалившись из уютной скорлупы равенства, больно ударяется о свой дешёвый и жёсткий мир.

И, хотя глаза её пока закрыты, а губы шепчут плохое, рука покорно тянется к телефону.

- Да, Оливия. Конечно, Оливия. Будет сделано, Оливия.

Немного тошнит, как если бы перебрала с оливье, но что делать? Оливия прочно держит свои позиции между Кларой и её зарплатой. Сука.

Но не сегодня. Сегодня семнадцатая минута, а звонок ещё не отвечен. Приходится открыть глаз и лично проверить, что такое творится с руками и телефоном.

А оно творится. Пока Клара безмятежно, точно богатая, дрыхла, кто-то, похоже, вывалял её в смоле и в перьях, скрутил, связав за спиной, руки и бросил задыхаться лицом в подушку.

Такое заслуживает экстренного пробуждения. Клара срочно открывает второй глаз и пытается подняться.

Сделать это со связанными за спиной руками непросто и, перебирая нелепые позы, Клара изо всех сил пытается вспомнить, кому же она перешла дорожку.

Наконец, вползает в сидячее положени, затравленно озирается, принюхивается и с облегчением выдыхает.

Отбой, ребята. Никто, конечно, руки ей не вязал, в смоле / перьях не валял и никаким другим образом жизнь ей не портил.

А перья так и вовсе свои. От крыльев. Которые теперь заменяют ей руки. Видать, где-то ночью вывернулись в суставах, вытянулись, утончились и оперились.

Клара чуть поводит рукой, невольно сгоняя с насиженного места изрядный кусок воздуха. Звякает, качнувшись, люстра. Отшатываются тяжелые шторы. С тихим змеиным шелестом отползает от кровати одежда.

Сильная штука. Надо поосторожней.

Клара кое-как слезает с кровати и, подметая кончиками крыльев пол, идёт в ванную.

Повертевшись там перед зеркалом, успокаивается окончательно. Отличные крылья. Большие и тяжёлые. Сразу чувствуется качество. Абсолютно новые. Белоснежные. Такие могли бы быть у ангела. 

Под перьями всё ещё руки. В плечах не сильно и изменились. А вот чем дальше от Клары, тем они становятся тоньше, заканчиваясь где-то в двух от неё метрах тремя крохотными рудиментарными пальчиками.

Вот это, конечно, отстой, и как этим пользоваться пока неясно. Тем более, что руки вперёд особо и не заводятся.

Телефон умолкает, но тут же оживает по новой.

Клара кивает. Её косяк, что уж.

Релиз в прод вчера вечером вывели? Вывели.

Тестировали перед выводом? Тестировали.

Кто тестировал?

Ой, да ладно. Любой тестировщик нет-нет да и пропустит дефект, то бишь, баг, в промышленную эксплуатацию.

Не каждому, конечно, удаётся сделать это так же эпично, как Кларе, но этому, как говорится, не научишь.

Клара представляет себе волевое лицо президента, терпеливо принимающего с ложечки завтрак. Вытянутые уточкой губы делают это лицо неожиданно беззащитным.

Представляет Оливию в туалете: крохотный ящик до отказа забит перьями, а подтереться и нечем - руки теперь коротки.

Представляет президента. Оливию. Снова президента. Снова Оливию.

- Твою же мать! - не выдерживают оба.

- Сорян, - говорит Клара. - Больше не буду.

И, вернувшись к кровати, с нескольких попыток нажимает-таки далёким игрушечным пальчиком на кнопку приёма.

- В девять, - из трубки несёт холодом. - Татьяна Васильевна просыпается в девять.

Клара молчит, хотя в душе не чает, кто такая Татьяна Васильевна. Да ей и не надо. Не в уровень.

- Это значит, - продолжает Оливия, - что не позднее половины девятого исправление должно быть установлено в пром. Других вариантов нет. Задача на контроле у Кузнецова.

- То есть, через час? - уточняет Клара из вредности.

- Через семьдесят минут, - щурится и поджимает губы Оливия. - И хочу напомнить, что это не я выпустила критический дефект в пром.

- Ок, - деловито соглашается Клара. - Жду исправления.

И честно приступает к ожиданию.

И Клара, и Оливия, и все-все-все прекрасно знают, что раньше обеда исправлению взяться неоткуда, но умение слепо верить в желаемое и эскалировать эту веру далее по пищевой цепочке делает Оливию практически неуязвимой.

Как ни странно, это работает. Вот и проснувшаяся ровно в девять Татьяна Васильевна, великая и ужасная, не увольняет на месте всех тех, кого давно уже следовало, но никак нельзя было уволить, не вылетев следом...

Нет, она закрывает глазки и спит ровно столько сколько нужно для дела... Такая паинька. А что зубы скрипят - так это, может, глисты.

Ровно в девять, подтвердив, что продолжает изо всех сил ждать исправления, Клара потягивается и подходит к окну.

А погода за окном ну совершенно лётная. Сухо, ясно и безветренно.

- Успею, - решает Клара. - Когда ещё доведётся...

На улице, да и в небе, пусто. Граждане не спешат пробовать обновку.

Логика в этом есть. Если так надо, значит, скоро объяснят зачем. А если не надо? Если это проверка или, хуже того, пандемия?

Окончательный птичий грипп. Постепенное и необратимое превращение в курицу. А? Чё делать-то, Маш? В скорую, что ли, звонить? Да не, это я так. Стрёмно. Если заберут, то это уже с концами.

Клара выходит на улицу, делает несколько шагов от подъезда, чуть разбегается и осторожно взмахивает крыльями.

Тут же исчезают асфальт, дома, деревья, дыхание и сердце.

Через секунду возвращается сердце. Потом - дыхание. Все остальное так и остаётся далеко внизу.

Оказывается, управлять полётом легко. Можно подумать, крылья у Клары с рождения.

Немного поэкспериментировав с высотой и скоростью, она больше про них и не вспоминает.

Управлять полётом легко. Летать - трудно. Слишком высоко и слишком быстро.

Очень непривычно без рук. Мучительно не хватает возможности выставить их перед собой для защиты.

Мчаться вперед, встречая опасности и преграды своим гордым, но беззащитным фейсом...

Ну, такое себе.

Клара изо всех сил старается настроиться на нужный лад. В конце концов, она первый летающий человек на этой земле. Очень может статься, что и последний.

Но снова думает о ветрозащитных очках, потому что на лету глаза слезятся и почти ничего не видят, и очень запросто можно влететь в фонарный столб или во что покрепче.

Сухой сломанной веткой щёлкнет шейный позвонок, и острый осколок... 

Клара матерится, срывается в штопор и с грохотом рушится в песочницу на детской площадке.

Одежду на ней хоть отжимай.

Вокруг на проводах и на ветках осели вороны - выжидают, чем кончится дело. В окнах многоэтажки ёжатся занавески. Маш, иди глянь. Да осторожней, дура, увидят же!

В кармане Клариных джинсов оживает телефон. Там Оливия, со страдальческой близорукой гримасой, пытается рассмотреть что-то сквозь плотную ткань.

Похоже, пора домой. Не иначе, передали исправление.

Но нет. Исправление передают поздно вечером, и проверять его времени не остаётся. Ставят так...

В воскресенье Клара просыпается ближе к полудню.

О крыльях напоминают только несколько мелких белых перьев на полу, тупая боль в натруженных мышцах и почти неуловимый чужой запах... Птичий?

Клара поднимает перо, обнюхивает его и, пожав плечами, роняет обратно на пол.

Долго сидит, свесив руки и глядя то ли на них, то ли в пол.

Потом, вздохнув, вытаскивает из ящика стола заветную тетрадку и старательно записывает, какое именно изменение продукта приводит к появлению у людей крыльев.

На всякий случай. Вдруг пригодится?