Кисска. Глава 7, часть 1

Спокойствие продолжается недолго, потому что в участке Арсений несколько раз чуть не выходит из себя. Сначала он говорит с одним человеком, затем — с другим, потом его с Антоном допрашивают вместе, после — снова по отдельности. У него складывается ощущение, что он раз за разом рассказывает одно и то же разным людям, пока язык вконец не начинает заплетаться. Радует только то, что родители еще не в курсе — иначе бы уже летели сюда первым рейсом. Но с ними Арсений планирует поговорить через несколько дней, а еще лучше неделю, когда всё хотя бы немного уляжется.

К счастью, Антон всё-таки не сломал Кириллу руку, а значит, не превысил допустимые рамки самообороны и никакого наказания не понесет. Когда Арсений об этом узнает, его совсем отпускает, и предстоящий через сколько-то там месяцев суд его больше не беспокоит. Очевидно, что Кирилла признают виновным, и тот отправится либо в тюрьму, либо в больницу, но в любом случае однозначно с чипом глубоко под кожей. А уж с кем-то видимым Арсений, если что, справиться сможет.

В общежитие они возвращаются за полночь, настолько без сил, что молча падают по кроватям, даже не приняв душ. Последнее, что Арсений видит, засыпая, это Антон в кровати напротив, и один этот вид успокаивает настолько, что тревога почти исчезает и сон накатывает почти сразу же.

Первое, что Арсений видит, просыпаясь, это снова Антон в кровати напротив — свесивший руку, храпящий, с открытым ртом. Почему-то эта картина умиляет, и Арсений какое-то время просто сидит на своей кровати и наблюдает за ним, а уже потом идет в ванную.

Вчера он так и не понял, вместе они или нет. Как будто то, что Шастун его спас, а затем еще и требовал минет, означает, что тот больше не злится. Антон тоже вел себя как партнер: держал за руку, пока они ехали в служебной машине, успокаивающе гладил по плечу, когда в перерыве между разговорами им дали дрянной кофе и пару бутербродов, и крепко обнял и поцеловал в щеку, когда их наконец отпустили домой. И потом, когда они ехали в такси, даже заснул на его плече — но не пустил слюну, соответственно, спал некрепко.

У Арсения не было времени поразмышлять над их отношениями и своими дальнейшими решениями, но вчера, там, на шестом этаже, когда в какой-то момент он всерьез представил, что умрет, он думал об Антоне — и это, наверное, и есть ответ.

Сегодня выходной, и пар нет, а если бы и были, то Арсений бы на них не пошел: какие пары, он в шоке — вот, на нем одеяло! Так что он неспешно готовит завтрак на двоих и варит себе кофе в турке, а не засыпает гранулы в чашку, как обычно. На улице солнце, никаких дел сегодня нет, маньяк его не убил — что за прекрасное утро! Конечно, надо будет встретиться с Ирой, которая вчера закидала его сообщениями и успокоилась только после короткого звонка, и отнести всё-таки в деканат чертовы бумажки, о которых он совсем забыл. Но в целом жизнь прекрасна, и он может ей насладиться. Вместе с Антоном, если повезет.

Тот выходит из комнаты, когда Арсений допивает кофе. Он опирается плечом о косяк, зевает, прикрывая рот рукой, и в целом напоминает скорее зомби, чем человека, но зомби ужасно милого.

— Доброе утро-о-о, — растягивает он во втором зевке. — О, ты приготовил завтрак. Обожаю тебя.

Неясно, это «обожаю тебя» в смысле «хочу быть с тобой, переехать в одну квартиру, завести двух собак и кошку и жить вместе, пока смерть нас не разлучит» или в смысле «какой же ты клевый братан».

— Нам надо поговорить, наверное? — предполагает Арсений — и немного даже боится ответа. Лишь бы Антон не сказал, что им не о чем говорить.

— Да-а-а, — снова зевает тот. — Только сначала зубы почищу и поем. А то во рту как будто кто-то насрал, а желудок вообще уже свернулся в трубочку. Хочется тебя… — Он вдруг замолкает, не договорив, а потом выпрямляется. — Блин, я не имел в виду, что хочу тебя, я хотел сказать «хочется тебя поцеловать», но потом как-то засомневался, насколько это уместно, и вышло совсем тупо.

Арсений так скучал по этому Антону, что улыбается в чашку с кофе и едва не орет в нее, как попугай. Соседский попугай, кстати, что-то бормочет через стенку.

— То есть ты меня не хочешь? — деловито интересуется Арсений, для большего эффекта поправляя очки.

— Я… Ой, иди ты, — отзывается Антон и уходит в ванную.

Арсений прибирается на кухне, перекладывает половину яичницы из сковородки Антону в тарелку, заваривает тому черный чай, моет посуду. Всё это время он ощущает волнение, но не тревожное, как последние недели, а скорее предвкушение. Если Антон хотел его поцеловать, значит, между ними всё хорошо — остается только проговорить. На радостях Арсений роняет любимую кружку, привезенную из Диснейленда, и даже не расстраивается, пока собирает разбитую мордашку Микки Мауса. Решает, что это на счастье.

В ванной Антон торчит долго, и Арсений даже начинает переживать, но потом тот всё-таки выходит и добредает до кухни. Чтобы не отвлекать его от еды и от мыслей о предстоящем разговоре, Арсений возвращается в комнату и просто ждет. Надо бы убраться, потому что после жизни «втроем» в комнате образовался бардак последней стадии, но сейчас сосредоточиться на уборке всё равно не выйдет, так что он решает заняться ей уже после разговора.

Оказывается, ест Антон быстро, а времени на репетицию диалога в собственной голове ему, видимо, не требуется, потому что в комнату он приходит уже минут через десять.

— Итак, — говорит он, мягко улыбаясь, и подходит к кровати Арсения, на которой тот сидит. — Давай поговорим?

— Давай. — Арсений ерзает — лучше бы всё-таки начал убираться, потому что на месте тоже не сидиться. Так хоть можно было бы отвлечься на собирание носков. — Для начала я бы, наверное, хотел спросить… Я правильно понимаю, что ты меня всё-таки простил? Я имею в виду, не только одна твоя сторона, но и вторая. Или злость на меня не мешает требовать минет?

— Забудь про минет, правда, — Антон присаживается на кровать, но ближе к изножью, — я же сказал, что это от стресса, просто чтобы обстановку разрядить. А насчет прощения… Как бы сказать, мне не нужно было тебя прощать, потому что я и не обижался. Ни одна моя сторона не обижалось.

— Серьезно? — Арсений выгибает бровь. — Антон, ты крыл меня матом каждый день. То есть не совсем ты, а конкретно Шаст, но ты понял, о чем я.

— Ладно, я злился, — он отводит взгляд, — но не из-за того, что ты мне врал всё время, пока мы встречались. Конечно, это неприятно, но я понимаю, почему ты так сделал, и я бы на твоем месте, наверное, поступил бы так же. Хотя, типа, я бы вряд ли захотел с кем-то сосаться, чтобы узнать его секреты, но если бы захотел, то тоже не смог бы так прямо всё вывалить.

— Но из-за чего тогда ты злился?

— Из-за того, как ты… Блин, я понимаю, что это прозвучит эгоистично, но мне хотелось, чтобы ты боролся за наши отношения. Не чтобы ты упал мне в ноги и в рыданиях умолял не оставлять тебя, нет, но хотя бы сказал что-то вроде: «Антон, я был таким придурком, давай попробуем снова, теперь я всё-всё буду тебе рассказывать!» А ты даже не пытался. И вот это по-настоящему меня задело.

— Я… Мне жаль. Я просто испугался, наверное. Испугался, что не справлюсь, испугался своих чувств и вообще запутался. Понимаешь, я же себя уже накрутил, что всё, ты точно, — выделяет он, — меня бросишь, и меня ждет унылое существование, где я сосу члены через дырку в туалете ссаных гей-баров…

— У тебя бурная фантазия, я смотрю…

— Да, — фыркает Арсений, — эти картины будущего постоянно меня преследуют… Понимаешь, я всё вот это навертел в своей голове, а потом говорю с тобой, а ты меня не посылаешь. Не хуесосишь, не игнорируешь, а просто общаешься, как… не знаю, как будто можешь простить. И я пришел в ужас от мысли, какой ты хороший. Решил, что я тебя просто недостоин, и это, сказать по правде, и сейчас так. Я же просто кошмарен. И давай без шуток про «злодея», ладно?

— Ладно, ладно, ты ужасен, Арсений. Но я уверен, что если ты постараешься хотя бы немного, то станешь лучше, а я со временем, после терапии, стану хуже, и так постепенно придем к балансу. Я уже начинаю понимать, что лучшее — враг хорошего, даже когда речь про внутреннее состояние. Может, лет через пять я стану говнюком похлеще тебя, так что ты тут не обнадеживайся.

Арсений улыбается — не от шутки, а от мысли, что у них могут быть какие-то совместные «через пять лет». И всё же он по-прежнему кое-чего не понимает.

— Но почему тогда ты… Что изменилось? — спрашивает он. — Нет, я знаю, что ты в любом случае не бросил бы меня в опасности и глубоко уважаю твое решение слушать, как меня поносит после шаурмы, но как это повлияло на наши отношения? Почему ты решил быть со мной, хотя я вроде как еще не ползал у тебя в ногах и не умолял вернуться?

— Да нет причины. — Антон пожимает плечами. — Просто я решил, что если буду ждать тебя, то мы никогда не сойдемся, и мне стало слишком грустно от этой мысли. Типа, я гордый, но не до такой степени. Цель оправдывает средства, что ли. И если моя цель — быть счастливым, а с тобой я счастливым буду, то похуй. Я же и так знаю, что нравлюсь тебе, мне этого достаточно.

Антон очень хороший — и Арсений его правда не заслуживает, но он будет очень, очень стараться. Он медленно сползает с кровати прямо на пол, Антону в ноги, поднимает на него взгляд.

— Антон, — говорит он проникновенно — без рыданий, конечно, но слезы благодарности на глаза и правда наворачиваются, — я был таким придурком. — Он кладет ладони ему на колени, ощущая под пальцами катышки на ткани штанов. — Давай попробуем снова, теперь я всё-всё буду тебе рассказывать.

Антон смеется и зарывается пальцами ему в волосы, мягко перебирает еще влажные после душа прядки, осторожно касается кошачьих ушей. Арсений кладет голову ему на колени, думая о том, как же ему повезло. Может быть, кто-то там сверху всё перепутал и назначил ему такое счастье не по заслугам, но Арсений рад этой ошибке.

— Можно я тебя поцелую? — просит Антон, и Арсений поднимает голову.

— А ты хочешь?

— Конечно. Или ты предлагаешь встречаться и не целоваться? Ну можем хлопать друг друга по плечу в знак привязанности.

— Нет, я бы хотел, конечно. Но ты же помнишь, что при каждом поцелуе я буду узнавать твой секрет? И так как старых у тебя уже не осталось, за что мне очень стыдно, то я буду узнавать самые свежие.

— И что? Я не планирую от тебя ничего скрывать… Если честно… — Он мнется и покусывает губы, словно в нерешительности, но потом признается: — Мне так даже легче, если честно. Я привык, что кто-то всё обо мне знает, и мне от этого спокойнее. С другими людьми у меня из-за стеснительности была эта проблема, что я хотел что-то рассказать, но не мог. То есть, прикинь, как рассказать кому-то, что дрочил на нарисованную пони… Кстати, многие, кто не смотрел, считают, что они там дети, но на самом деле они подростки, а я тоже был подростком, так что…

— Я понял, — посмеивается Арсений. — Не оправдывайся передо мной, к этому твоему интересу я уже привык, я очень много всего видел, что касается нарисованных животных.

— Бля… — Антон краснеет — и Арсений невольно вспоминает эпизод, где тот, еще подростком, весь раскрасневшийся дрочил на очередной фурри-комикс. — Наверное, мне просто было стыдно думать о реальных людях, даже об актерах, а выдумать кого-то несуществующего не получалось. А тут фурри, и они как бы даже не люди, так что…

— Ты оправдываешься, — замечает Арсений и, взяв его за запястье, мягко целует ладонь. — И я понял, чем, — он дергает кошачьим ухом, — вызван твой интерес ко мне. Меня это не напрягает. Даже наоборот, радует. Хоть где-то мамина способность пригодилась.

— Арсений, — упрекает Антон, но щеки его так горят, что Арсений уверен: попал в точку. — Ты нравишься мне не из-за кошачьих ушей.

— Это приятно, но не говори, что ты совершенно не обращаешь на них внимания. Хочешь, я куплю пробку с хвостиком?

— Арсений, — тем же тоном говорит Антон, краснея еще сильнее, и Арсений решает перестать его мучить. Но пробку с хвостом он обязательно закажет.

— Так тебе правда легче от того, что я знаю все твои тайны? — возвращается Арсений к прежней теме. Ему было тяжело довериться и рассказать даже о тех ситуациях с Олесей или с Ирой, а тут тысячи мелочей — хоть и менее значимых, но всё равно важных. Неважных секретов не бывает.

— Правда. Мне нравится, что ты уже всё обо мне знаешь и принимаешь таким, какой я есть. Не надо переживать, что вскроется что-нибудь такое, после чего ты подумаешь: «О нет, я думал, он совсем другой человек». Может, это и не совсем нормально, но если когда-нибудь я решу, что хочу что-то скрыть, то мы можем просто перестать целоваться в губы.

— Согласен. Знаешь, — Арсений дергает бровями, — есть еще много мест, в которые я хотел бы тебя поцеловать.

Он видит, как Антон смущенно отводит взгляд и механически облизывает губы, как всегда перед поцелуями. Арсений поднимается с колен, мягко обхватывает его шею ладонями, поглаживает нежную кожу большими пальцами, ощущая биение пульса. Он дожидается, пока Антон посмотрит на него с ожиданием в глазах, и лишь тогда касается губами губ.

Кажется, они не целовались целую вечность.

Перед глазами всплывает картина того, как Антон мастурбирует в душе, оперевшись рукой о плитку, зажмурив глаза, закусив губу, и Арсений знает, что он сам — объект этой фантазии. Но секрет не в том, что Антон на него дрочил, секрет в том, что потом Антон заплакал — не от обиды, не от разочарования, а просто от того, как скучает. Арсений вкладывает в поцелуй всю свою нежность, пытается извиниться через прикосновения — отрывается от губ и хаотично целует подбородок, щеки, нос, висок. Когда он целует Антона за ухом, тот издает еле слышный стон, от которого Арсения прошибает возбуждением: как же давно он этого хотел, как давно он хотел прикасаться к Антону без колючего чувства вины.

Арсений спускается поцелуями к шее, мягко посасывая кожу и легонько, чтобы случайно не царапнуть брекетами, покусывая; руками отлаживает грудь, спину, забирается под растянутую футболку, проводит ладонями по спине. Касаться Антона так — то, к чему он стремился всю жизнь, и если ради этого нужно было рискнуть стать жертвой психопата, то оно того стоило.

На полусогнутых ногах стоять тяжело, так что он снова опускается на колени, с нажимом проводит пальцами по бедрам Антона — и по бугру в паху видит, что у того уже почти стоит, всего лишь от пары поцелуев в шею. Арсений снова запускает руки под его футболку, оглаживает бока, затем цепляет резинку штанов и поднимает вопросительный взгляд — Антон, смотрящий на него блестящими глазами, с открытым влажным ртом, не сразу понимает, что от него хотят, но затем всё же приподнимается. И только Арсений приспускает штаны, как Шастун полупрозрачной дымкой отделяется от тела Антона. Когда тот «проходит» через Арсения, то ощущается прохладным туманом, и это даже слегка охлаждает пыл.

— Извини, — бормочет Антон, закрывая лицо ладонью. — Засмущался, — объясняет он еще тише.

— Охуеть. — Шастун стоит позади Арсения, вероятно, в спущенных штанах. Арсений оборачивается и убеждается, что да, штаны болтаются в районе лодыжек. — Еб твою мать, это правда происходит. Так, пусти меня обратно! — требует тот и шагает к кровати, путается в своих же штанах, в итоге тупо валится рядом с Антоном и рывком подползает к нему — и исчезает.

Арсений замирает, не зная, как реагировать на всю эту сцену, и только теперь замечает знакомые боксеры в кривых розовых котятах. Дырочки у резинки больше нет, но новыми трусы не выглядят — видимо, Антон их зашил.

— Прости-и, — тянет тот, садясь ровнее. — Мне очень стыдно. Я просто застеснялся, и оно как-то само.

— Эм… — Арсений садится на пятки. — Ты застеснялся этих трусов? Если да, то, поверь, они последнее, что меня сейчас интересует… Или ты испугался происходящего? Ты прости, я даже не спросил, хочешь ли ты…

— Я хочу! — тут же говорит Антон и аж подпрыгивает на кровати. — Я очень хочу, правда. Просто… У меня же не было, и я как бы… А трусы я специально надел, это мои… счастливые, в общем…

Всё-таки счастливые. Выходит, на их первое свидание Антон специально надел этот «талисман» — хотел, чтобы всё прошло хорошо. А всё и прошло хорошо — получается, работает.

— Антон, если ты не готов, можем отложить. — Арсений поправляет задравшуюся футболку Антона так, чтобы она прикрывала пах. — Я так на тебя набросился… Мы можем подождать, сколько хочешь, а пока ограничимся поцелуями, объятиями?

Антон не успевает ответить, потому что Шастун вновь «выходит» из него, окатывая Арсения холодом. В этот раз тот не запутывается в штанах, а сразу сбрасывает их рывком ноги так, что они улетают под стол.

— Ну уж нет! — протестует он, упирая руки в бока — без штанов футболка сидит на нем, как очень короткое платье. — Арсений, я умоляю тебя, трахни меня, я очень этого хочу, я на это надеялся, я помыл жопу, в конце концов!

Арсений переводит вопросительный взгляд на Антона.

— Боже. — Тот притягивает к себе подушку и утыкается в нее лицом. — Я сейчас умру от стыда.

— Так, не расслабляемся, не переключаемся, продолжаем! — командует Шастун, задергивая шторы плотнее — так, чтобы в комнате, несмотря на день, наступил полумрак. Задумчиво оценив результат, он всё-таки включает настольную лампу, видимо, чтобы разбавить серость нежно-оранжевым оттенком. — Чего остановились? Давайте, давайте. Кстати, это, — он снимает с Арсения очки, — тебе не понадобится.

Арсений промаргивается, привыкая к мути перед глазами, но не протестует: очки правда будут лишними.

— Антон, — ласково зовет он и пытается отнять подушку. Это у него получается, и за ней скрывается ожидаемо еще более красное — в таком свете — лицо. — Если ты правда готов и просто хочешь, чтобы я взял всё на себя, то я могу. Но я должен убедиться, что сейчас правда тот самый момент.

— Да, тот самый, — сглотнув, признается Антон. — Я очень хочу, я давно об этом думаю. Если честно, это не первый раз, когда я…

— Мою жопу, — легко объясняет Шастун. — И я уже все руки себе сдрочил. Посмотри, — он показывает ладони, — на эти мозоли!

Никаких мозолей на его руках, конечно же, нет.

— Ладно, — соглашается Арсений и мягко чмокает Антона в коленку. — Тогда я просто буду руководить, а ты говори, если что не так, договорились?

Антон кивает. Шастун садится на кровать и двигается к нему, но тот останавливает его движением руки.

— Подожди, — еле слышно просит он. — Если честно, я не уверен… Мне кажется, что ты будешь постоянно вылетать… Потому что каждый раз, когда мне становится неловко, это происходит.

— А. — Тот осматривает Антона, затем Арсения, а потом двигается ближе к другому концу кровати. — Ладно, тогда я останусь. Вы же не хотите, чтобы я уходил? — хмурится он. — Я не буду мешать, просто тихо тут подрочу. Могу под одеялом.

Антон косится на Арсения, как бы спрашивая разрешения, чтобы Шастун остался, но у Арсения и мысли не мелькает его выгонять. Более того, ему даже хочется, чтобы тот присоединился, потому что он — тоже Антон. Арсений хочет всего Антона.

Он приподнимается и, уперевшись рукой о кровать, дотягивается и целует Шастуна, рукой проводит по его бедру: по внешней стороне, затем по внутренней, мягко гладит у самого края «кошачьих» боксеров. Шастун отвечает пылко, покусывая губы, подаваясь вперед, но Арсений отрывается от него, чтобы вернуться к Антону. У него никогда не было секса втроем, и это ощущается волнующим и сложным одновременно. Хотя фактически, конечно, это всё еще вдвоем.

Антон выглядит возбужденным, но настолько смущенным, что вот-вот потянется за подушкой, чтобы снова закрыться. Арсений успокаивающе гладит его по бедрам, забираясь пальцами под края боксеров, но далеко не заходит.

— Расслабь его, — просит он Шастуна, который уже, кто бы сомневался, сжимает свой член через ткань. — Не сиди без дела.

— А что мне сделать? — недоумевает тот, и у Антона взгляд тоже вопросительный. — Хочешь, что я с ним пососался? Это же странно.

— А что в этом странного? — Арсений никогда не понимал. Если бы он мог раздваиваться, он бы такое со своей копией устроил… — Это же почти как дрочка, только лучше.

Шастун окидывает Антона опасливым взглядом, а после осторожно, словно тот может укусить его, двигается к нему. Антон выглядит растерянным, но всё равно садится ровнее в ожидании. Шастун медлит, не переходя ни к каким действиям, а потом говорит: «Да бля, че это я» — и целует Антона. Из неловкого и нерешительного поцелуй быстро разгорается в страстный, требовательный, и когда Шастун проникает языком в рот Антона, Арсений сам невольно кладет руку на собственный член.

Он наблюдает за тем, как Шастун запускает руку под футболку Антона, как специально задирает ее, чтобы Арсений всё видел, и только после с нажимом трет сосок, сжимает его пальцами, крутит между подушечек. На этом движении Антон слабо стонет ему в рот — и Арсений едва не отзывается точно таким же стоном.

Смотреть на это — потрясающе, но касаться хочется сильнее, так что Арсений наклоняется и через белье, по розовым котятам, проводит носом и губами по члену Антона — тот стоит крепко, натягивая ткань, и отдает слабым запахом лимонного пирога. Арсений мягко прижимается к головке губами, трет щелку языком — даже так ощущает слабый привкус смазки и слышит повторение тихого стона. Он уже хочет приспустить трусы и наконец коснуться голой кожи, как Шастун сам пальцами оттягивает резинку — и член шлепает Арсения по губам.

Арсений поднимает взгляд и видит, что эти двое уже не целуются, а просто наблюдают за ним. У них почти одинаковые выражение лиц, даже без очков понятно: глаза блестят, рты приоткрыты, щеки красные — у Антона, может быть, чуть краснее. Один вид его члена возбуждает до поджавшихся яиц: длинный, ровный, со светло-розовой головкой. По-хорошему надо было залепить брекеты воском, но сейчас прерываться будет безумием, так что Арсений, если что, потерпит. Он механически сглатывает выделившуюся слюну, хотя не стоило, и обхватывает головку губами, очерчивает щелку языком.

Сверху опять раздается стон, Арсений поднимает глаза и видит, как Антон запрокидывает голову. Шастун, наоборот, неотрывно следит за происходящим и дышит через широко открытый рот. Арсений начинает двигается, плавно насаживаясь на член ртом, сколько может — глубоко не выходит, но по низким протяжным стонам и частому дыханию он понимает, что и так хорошо.

Не переставая скользить губами по члену, он протягивает руку — Шастун тут же с готовностью ловит его ладонь и кладет на свой пах. Арсений мнет его член через ткань, ощущая пальцами такую же твердость, что и губами, и двигает рукой вверх-вниз — слышит очередной стон, но уже другой: хриплый, тихий, от которого приятно тянет в паху.