Кислый

Я приехал в Северное Измайлово в фотолабораторию Жени Кислого, мы договорились попечатать фотографии.

Спустившись в подвал пятиэтажки, чувствуешь, как к коже липнет аромат конского комбикорма, барботаж воздуха через аквариумы-разводники за стенкой и лёгкий флёр смазок из велосипедной мастерской. Преодолев этот букет, попадаешь в то самое место — Кислый Подвал. В восьми с небольшим квадратных метрах находилась немыслимая концентрация хлама различной степени фотографичности, химичности и разумности. Семь кювет пятьдесят на шестьдесят сантиметров из института геодезии и порнографии, безмерные и безразмерные колбы, магнитные мешалки с химического факультета, микроскоп из биологического, десятки, а может и сотни банок с надписью «Реахим», мириады пачек разного размера советской бумаги, ГДР-овской, чешской, польской — неисчерпаемые запасы родины — и, честно, не знаю, что еще. Я не знаю, как оно было добыто, но, догадываюсь, что благодаря бесподобной смекалке Жени. Всё вышеназванное добро контрастировало с несколькими мятыми бумажками по сто рублей в его кармане, которые, как он с гордостью заявил по дороге в лабу, были добыты в переходе у Белорусского. «Паша на аккордеоне, я с гитарой».

Посреди мусора он стоял в цветастой рубашке и вельветовых брюках. Я более соответствовал месту со своей дырявой рубашкой и брюками на подтяжках. И очками-авиаторами, в которых я, по его протянутым в драматическом баритоне словам, был похож на легенду советской эстрады: «...от печали до радости — реки и горы, от печали до радости — леса и поля!… Антонов — вот ты кто». Расчистив мусор с пола, украшенного сантиметровым слоем налета из грязи и реактивов, нам удалось поставить два стула. На столе уютно расположились плошка оливок, бутерброд, подложкой которому служила пачка Униброма восемьдесят шестого года, кружка с нарисованным по глазури красным петушком, рюмка, банка пива Лачплесис и внушительная поллитровка настойки «Старка» с упоительным колоском внутри. В кружке с петушком Женя хранил сульфит натрия. Ловким движением белый порошок был высыпан, кружка была единожды сполоснута. Мою же рюмку Женя тщательно промыл.

Описание последующих событий может вызвать у читателя ряд смелых предположений о состоянии ментального здоровья Жени. Потому ограничусь наиболее яркими моментами, поддающимися цензуре.

Через пятнадцать минут был сделан звонок уехавшему в Питер сокурснику, собутыльнику и просто еврею Паше, с целью вспомнить рецепт придуманного в коммунальной общаге на севере Первопрестольной (спросить, что там делал Женя, я не решился) коктейля «Минет мордовского молдаванина», названного в честь достававшего там всех соседа. Шампанское, белое вино, Архангельская водка, коньяк, соус Табаско, если что. Пропорции были строго определены, выверены и забыты.

Приблизительно через тридцать минут активных возлияний был изобретен авторский коктейль «Дальномерщик в Африке» (любители дальномерных фотоаппаратов пользуются особой популярностью в фотографическом сообществе за счет своего снобизма) — стакан «мочи экс-президента Литвы Дали Грибаускайте» (Лачплесис), рюмка паленого латышского коньяка и рюмка лимонада «Волчок» манго-кокос. «Неповторимое унитазное послевкусие. Пить это невозможно. Да и не очень нужно. Пойдем печатать, Савелий», — услышал я. И немедленно пошли печатать.

Возможно, это было ошибкой, но было уже поздно. Негативы были подобраны, проявитель разведен. Это удивительная черта фотографов — сохранять профессиональную дееспособность вне зависимости от своего состояния. Однажды, один очень известный большеформатчик и торговец разным аналоговым в баре на Тверской, пока ногами вензеля писал, сформулировал великую истину, которая ходит по чатам уже долгое время — «Идеальная большеформатная камера должна быть легкой, мобильной и устойчивой. Но в реальности нужно выбрать из этого только два пункта».

У Жени сильно заплетался язык и руки плыли по воздуху, как надувные рукомахи на заправках, но фраза «на наш формат восемнадцать на двадцать четыре сантиметра необходимо развести двести пятьдесят миллилитров проявителя...» прозвучала трезво, подозрительно осознанно.

Спустя двадцать минут у кювет с проявляющимися отпечатками стоял я один. Красные фонари не добивали до дивана, на котором валялось это рыжее создание. Из темноты без остановки доносились тексты песен групп «Ария», «Браво», «Крематорий», «Аквариум». Голос был похож на полностью погруженный в воду альт саксофон, по которому параллельно барабанщик палками отбивает ломанный джазовый ритм. Лишь на миг вой изредка прекращался; ранее вылетавшие, как стаккато, слова сменялись бурчанием под нос: «Саша говорит „не пей, Женя, хватит“… а я — вот...».

Передышка длилась недолго. Я включил свет, чтобы посмотреть на отфиксированные отпечатки. Я не заметил, как Женя уже стоял позади меня с кинокамерой «Конвас» в руках. Я боялся, как бы он не свалился, взгромоздив его на плечо. Довольнее лица я никогда не видел. Жаль, что стащенная с НИИ Белозерского камера не работала.

Пока я рассматривал фотографии, «Конвас» был убран, но ему на смену пришла гитара. Описанная мною выше профессиональная черта фотографов, к сожалению, не распространялась на Кислого-музыканта. Слушать это было нелегко. Возможно, он это понял. Возможно, почувствовал какое-то наитие. Но, возможно, толку нет оценивать эти события логически. Вскоре я стоял над ним, держа гитару за гриф, по просьбе сделать ему «испанский галстук». Я был уже достаточно трезвый, чтобы у меня не получилось проломить деку об его голову. После моих постукиваний по его лбу он пришел в негодование и выхватил эту румыно-испанскую гитару, найденную предыдущими арендаторами этой каморки. И мне было очень жаль эту гитару.

***

Еле слышный храп издавался из неосвещенного красными фонарями угла. Я допромывал отпечатки, которые сделал, пока он спал. Женя проснулся. Он выглядел растерянным и будто виноватым. Он включил основной свет. Перед ним лежал в щепки разбитый инструмент, который служил ему мостом к пятистам рублям, от которых нередко зависело — выпьет Женя в четверг на еженедельном заседании клуба «Мосфото» или нет. Эта сцена не вызвала замешательства у нас, едва познакомившихся, но слегка вводила в стыдливую тоску.

Бутылки не были пустыми. Я сидел у раковины — свежий и добрый. Первое, что он сказал, увидев свой лоб в маленьком, грязном зеркальце, было: «Что же я благоверной скажу...».

Я поднялся на улицу один — он убедил меня не помогать ему прибираться. Давно уже было темно. Снежные хлопья летели в железном зимнем ветре. С собой я нес хорошие картинки. Я попросил его их подписать, так как авторство технически было общим.

После этого вечера Женя так пил лишь однажды, после чего обратился к квалифицированному специалисту, стал «лечить свою поехавшую голову» и начал принимать таблетки. Иногда он просит дать ему в долг на их покупку, и я даю.

Как я узнал недавно, Кислый в начале августа двадцать третьего попал в психбольницу, знатно пострадал от действий бюджетной психиатрии и после выписки из многопрофильной реанимации улетел домой на Дальний Восток, где и по сей день преподаёт искусство фотографии местным пионерам за десятитысячный оклад.

Так в свой двадцать один год покинул Москву вместе со своей благоверной мой дорогой Женя, обреченный на инфернальность существования и обрывочность созидания.